Преподаватель оговорился, назвал Лермонтова Юрием Михайловичем, а Петь подхватил, стал в переменку глумиться: «Хвастает, что вышел из пастухов; оно и видно — далеко от пастуха не ушел». «Глупым назвать вашего сына нельзя. Но он высокомерен, забывает, что сын профессора вовсе не сам профессор».
Пустяк, а раздули: «Недостоин… советской школы». Вернулась домой. В передней, стягивая боты, увидела: на вешалке пусто — ни одного пальто.
Домработница Маша развела руками:
— Сергей Сергеич, пообедамши, отбыл на ихнее ученое общество. Петь-Петух — на каток. Инночка с Николаем сначала в кабинете папашином сидели, а потом заторопились: «Мамочке скажи — в теятр уходим»…
Ушла. Опять с «сынком» из Комаровки. Два дня назад «Хованщину» слушали, еще днем раньше ходили на лыжах за город… Зачастил! Годы студенчества идут к финишу. Неужели тебе, девочка, не ясно, что пора прекратить этот флирт, что твоя дорога совсем с другим?
За окном мельтешит снежок. Зубчатый край тюлевого занавеса тенью лежит на стекле. В комнате тепло, но Веру Павловну знобит.
Возвратился Сергей Сергеевич:
— Николай не приходил?
Не ответив, спросила:
— Ты, Сережа, ничего не замечаешь?
Косматые брови шевельнулись. Что-то в ее словах почудилось настораживающее.
Сейчас запрется в кабинете, и снова не поговоришь. Заторопилась:
— Ты вроде не муж, а сосед по квартире. Инночка носит твою фамилию. Ты обязан думать о ней!
Что ж беспокоит Верочку? То, что Инна, которая носит его фамилию, не будучи его дочерью, и Колосов — кровный сын, который носит фамилию своей матери, сдружились? Что ее сердит? То, что он в какой-то мере старается возместить Николаю его безотцовщину в детстве?
Вера Павловна чуть остыла, продолжает осторожнее:
— Уверяю тебя, он не из тех, кто может сделать Инночку счастливой.
— Ты успела и ей это внушить?
В передней раздался пронзительный звонок: Петух.
Вера Павловна задернула портьеры на окнах: отгородишься от улицы — и кажется, будто в доме дружнее. Почему, когда у детей что-нибудь плохо, винят мать?
— Горе ты мое, сынок!
— Скажи лучше, чем будешь кормить свое «горе»?
В мягких тонах рассказала мужу, что было в школе. Но он все угадал:
— Не удивлюсь, если его вообще выгонят.
— Ну что ты, об этом и речи нет. Но неловко ему будет после всего… в той школе.
— Тебя только это беспокоит?
— Что ты взъелся на Петь-Петуха? — Взгляд у нее желчный. — Он же твой кровный сын. За-кон-ный!
Покосился на жену. Почему у одного, которому ничего доброго не делал, причинил зло, — столько хорошего? А к другому, который с пеленок рядом, — липнет дурное? Да… Можно быть ученым и не научиться воспитывать собственных детей.
Они стали часто встречаться — секретарь райкома Черных и профессор Зборовский. Во второй половине дня, этак в третьем часу, из одного кабинета в другой, обычно профессорский, раздавался телефонный звонок: «Вы скоро? Свободны? Жду». Сергей Сергеевич звонить не любил — всякий раз попадал впросак: у Черных то заседание бюро, то совещание с секретарями партячеек, то у него на приеме какой-то директор завода, то где-то выступает или выехал на стройку. А его секретарша, мужеподобная, с острым кадыком, дотошно выпытывала: «Кто? По какому делу, товарищ? Какой номер вашего телефона?» Не ответишь же ей: не по делу, а так просто, повидаться хочу.
Встречались они в «Уголке».
— Да-а-ра-а-гой пра-а-фессор…
— Да, господин Арстакьян?
Так, подшучивая, за чашкой кофе начинали разговор и мысленно переносились в далекое пережитое. В те годы их связывал крохотный городишко. Что же сближало теперь? Каждый, должно быть, искал свое отражение в мареве прошлого. Свидетель твоей молодости как бы делал ее неувядаемой.
Но вскоре темой их бесед стали не воспоминания, а события, которые в какой-то мере представляли обоюдный деловой интерес. Медицинский городок рисовался секретарю райкома фабрикой здоровья и в то же время — фабрикой, пополняющей в стране армию врачей. Казалось бы, больного имеет право лечить только самый чистый, самый честный человек. Но, выходит, и во врачебных коллективах не всегда все гладко. Среди тех, от кого ждут исцеления, подчас бывают и карьеристы, и любители наживы, и падкие на козни. Не преследуя никакой цели, Зборовский приподнимал перед ним завесу, которой вряд ли бы кто другой коснулся при официальных встречах.
— Чтобы идти в ногу с достижениями в терапии, приходится переучиваться чуть ли не каждый год. А мой Бурцев лежебока.
— Лежебока в науке? Тогда чего ради, Сергей Сергеевич, маетесь с ним? Почему не ставите вопроса об отчислении? Не понимаю!
Когда завел речь о Белодубе, Черных перебил:
— Мне о нем давно рассказывали. Хотел даже перетянуть его к себе в райком. Вспыльчив, горяч, говорите? Он и сам мне в этом признался. «Ну, какой, заявил, из меня инструктор! Чуть что — нервы». А с больными, с персоналом, спрашиваю его, у вас тоже нервы? «Не жалуются». А с профессором, директором института? «Всяко бывает…» — Черных подмигнул: — Бывает, Сергей Сергеевич?
— Бывает. — И поспешно добавил: — Только оставьте его мне. Не сманивайте. Он докторскую готовит.
