С наблюдательного пункта изучал цели. Весь район Пулкова буквально вспахан: воронки — они удивляют своими размерами. Почти все деревья срублены снарядами, а тех, что уцелели, не спилить — так много в них осколков: убитые деревья.
Помню Пулково в ноябре 1941-го: часть ценнейших книг почему-то оказалась невывезенной. Я нашел тогда в грязи книгу, в которой был напечатан указ Николая Первого об открытии обсерватории.
Развалины обсерватории еще раз превратились в развалины.
После войны на Пулковской горе, наверно, воздвигнут монумент. Из чего бы он ни был сделан — из бронзы или камня, но, поставленный на пролитой крови, станет великой песней мужеству.
Готовлю данные. Завтра стрелять…
Встал в пять часов. Направился на передний край. В траншеях по колено грязь. На наблюдательном пункте негде повернуться. Там командир полка Ярцев, командир дивизиона Смагин и еще четверо.
Я волновался. Немного придя в себя, стал подавать команды:
— Цель номер один… гранатой, взрыватель осколочный, буссоль… уровень… первому орудию, один снаряд… Огонь!!!
Очень боялся, что не замечу разрывов. Но они легли близко от цели. У меня уходило много времени на то, чтобы отыскивать ее снова. Это затянуло темп стрельбы.
Смагин досадливо сдвигал пилотку со лба на затылок, с затылка на лоб, в тревоге поглядывал на Ярцева. И потом, рубанув кулаком воздух, бросил:
— Эх, растяпа!
Но Ярцев оставался невозмутимым и ободрял:
— Первый раз — промах, второй — грех.
Во всяком случае, во мне прибавилось уверенности. Понял — где опыт, там меньше суеты. Опыт и строгость, даже в некотором смысле деспотизм. Оба эти качества должны быть в характере командира. Но такой деспотизм отнюдь не должен означать солдафонства.
Союзники в Сицилии заняли Палермо. Если они будут последовательны, то Италия очень скоро выйдет из войны. А это означало бы начало конца. Муссолини ушел в отставку. Маневр?
Прибыло пополнение.
Пятидесятилетний солдат принес в мою землянку лопату, которую брал утром, и поставил в угол. Под глазами у него зыбкие мешки. Лето, а руки синие.
— Что с вами, Зотов? — спросил я. — Больны?
— А даже если б и так, товарищ старший лейтенант… — И рассказал то, с чем, вероятно, никогда не разлучается его мозг: — Сам я токарь с завода «Большевик». Жена — тоже оттуда, нормировщица. Три сына у нас… — губы дрогнули и он глухо добавил: — Было. Старшему тридцать — моряк, убит под Одессой, средний — под Смоленском пал, младший — ему бы школу кончать, а он в добровольцы, и… прямо в синявинскую мясорубку угодил. Жена от фугаски ослепла. От взрыва ли, от слепоты ли, от горя ли — рассудка лишилась. Там она теперь… — безнадежно махнул, — в психиатричке. Добился я через райком партии, чтобы взяли меня в артиллеристы. Пригожусь: материальную часть пушки крепко знаю.
Так в моей батарее оказался этот морщинистый солдат.
Абдуллай зажег фонарь, растопил железную печурку, поставил чайник. Вынул из-под нары банку сгущенки, достал хлеб и выложил на столик перед нами.
Получил медаль «За оборону Ленинграда». Ольке тоже вручили. Я познакомил ее со Смагиным и Середой. Кажется, Морской окунь не прочь и тут приударить.
Олька даже спела нам. Глядя на Смагина, потешно щурилась. Кокетничала? Глазищи у нее большие, зеленые, так и хочется прикрыть их пятерней и крикнуть: «Сгинь, сатана, сгинь!»
Смагин в восторге:
— Девушки этого сорта — роскошь, шедевр!
Это Олька-то шедевр?
А Середа задумчиво переспросил у меня:
— Студентка, говоришь?
— Сейчас — на заводе, у станка.
— Понятно. Но твоя Олька, знаешь ли… подходящий типаж для Эвтибиды. Доживу — обязательно поставлю «Спартака». Ей-богу, приглашу ее на эту роль. Хрупкая, женственная. Огненные волосы. Зеленые глаза…
— Женственная?.. Боюсь, что Эвтибида получится шпанистая.
Олька — «типаж». Фантазия какая-то. Впрочем, у людей искусства бывают завихрения.
Середа показал мне дом, в котором жил. Но в квартиру не поднялся: страшится следов безвозвратно утерянного.
Немец нещадно бьет по Ленинграду. Там, как и на передовой, смерть наступает на пятки.
Абдуллай Тургунджаев, будучи дежурным по кухне, съел пробу. «Триссать одна года живу на свете, говорит, ни разу не кушам пробу». Впрочем, тут же выразил разочарование — «проба» оказалась обычным жидким супом.
Как много событий за несколько дней!
Освободили Донбасс.
Наши войска в Мариуполе.
Взяты Конотоп, Бахмач.
Девятого сентября газеты сообщили о капитуляции Италии.
Иран объявил войну Германии.
Через сто лет студенты будут нам завидовать. А не будут ли они чертыхаться, что столь большое количество событий так насытило фактами историю, которую им придется зубрить?
Ночью по радио сообщили: наши в Новороссийске. И в Лозовой. В третий раз! Отступление Гитлера не есть еще бегство. Немцы что-то задумали. Во всяком случае, хитрят не от хорошей жизни.
