Дневной послеобеденный свет освещал спальню фаворита и большое овальное углубление в одной из стен, отгороженное напольными вазами. В этом алькове стояла тахта, на ней поверх шерстяного пледа лежали газеты «Санкт-Петербургские ведомости», письма с донесениями; напротив тахты – два кожаных кресла.
По сравнению с кроватью необъятных размеров тахта выглядела маленькой и убогой, она напоминала скромную кровать капрала конногвардейского полка, где когда-то по молодости служил Потёмкин. Чего не скажешь о креслах: большие, добротные, в них часто сиживали вельможи и иностранные дипломаты и считали это за большую честь. Все знали: получить доступ к всесильному Потёмкину, когда он случался в столице, было труднее, чем к самой императрице. Сколько требовалось рекомендательных писем, беготни и хлопот… Да что там говорить, не единожды и сама Екатерина присылала ему записочки с просьбой дать аудиенцию очередному просителю и принять «умненькое» решение. Но, даже согласившись на встречу, Григорий Александрович мог в последнюю минуту запросто отказаться от нее.
Как правило, фаворит принимал посетителей в халате, под которым не было ни брюк, ни кальсон, – срамота одна. Те делали вид, что их это нисколько не смущает, заискивающе лебезили и пытались выговорить для себя выгоду, намекая на существенную благодарность. Однако уговорить фаворита случалось крайне редко: всесильный Потёмкин повода им не давал, куртажей99 и взяток не брал.
Скинув на пол газеты и корреспонденцию, больной улёгся на тахту, закатал рукава халата, подложил под голову две подушки и опять тяжело вздохнул: кровопускание – процедура привычная, но предполагает от пациента некоторого мужества. При виде скальпеля Григорий Александрович взглянул на иконку, перекрестился и отвернулся к стене. Цирюльник вскрыл вену. Кровь закапала в таз… Совершив своё дело, эскулапы удалились. Немного отдохнув, больной, придерживая перебинтованную руку, встал.
Свободной рукой Потёмкин отодвинул оконную штору из тяжёлого коричневого бархата и, покачивая перевязанной рукой, словно убаюкивая спеленатого ребёнка, стоял у окна.
Поздняя осень. Дни короткие и пасмурные. Солнце скрыто тучами. Дождь надоедливый, нудный и злой. Со стороны Невы – северный ветер.
– Брр… Мерзкая погода, – прошептал Потёмкин. – Тьфу… Хотя стоп, грешу! На природу зря наговариваю… Ветра-то нет, стих, слава Богу! Брюзжу… Старею, что ли? Как старики, которые всем недовольны: им и солнце не так, как прежде, светит, и вода раньше вкуснее была, и воздух прозрачнее… – мысленно, уныло рассуждал он.
Перед ним расстилался парк. Сквозь окна виднелось серое небо, на земле –небольшие лужицы, подёрнутые наледью. На голых схваченных инеем ветках деревьев сидели притихшие воробьи; прямо перед окном на разлапистых ветвях красавицы-сосны на удивление тихо сидела стая нахохлившихся ворон. Потёмкину даже показалось, что птицы внимательно наблюдают за его окном, не галдят, соблюдают тишину, давая ему возможность выспаться. Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, он стал разглядывать парк.
Его тусклый взгляд скользнул вдоль аллеи, убегавшей от террасы в глубину парка. Вот прямо от ступенек террасы – круглый бассейн, подле него на низком гранитном пьедестале белеет нестареющая статуя козлоногого сатира. Сколько в сластолюбце дикости, силы и страсти! Развратник стоит, скрестив на косматой груди худые руки. Большой жадный рот с толстыми чувственными губами искривлен от желаний, а выпуклые навыкате глаза нагло и дерзко смеются.
Потёмкин озорно принял выражение лица сатира, так же скрестил руки на груди и дико выпучил глаза. Затем повертел головой, ища зеркало… и чертыхнулся. Настроение лучше не стало.
В самом конце парка промелькнула фельдъегерская карета. Придерживая на бегу палаш, к ней бежал офицер из караульной команды. Карета остановилась, открылась дверь. Караульный отдал честь и махнул рукой в сторону его покоев. Потёмкин усмехнулся. Ему вспомнился подобный эпизод в далёком декабре 1761 года.
…Ночь. Холод. Костры на площади перед дворцом. Слышится скрип снега под колесами расфранчённых карет. Смерть императрицы Елизаветы… В его замёрзших руках – список приглашенных, подписанный канцлером Воронцовым…
Вспомнил Григорий Александрович и свой завистливый взгляд на эти самые дворцовые окна, и фантастическое желание оказаться в тепле среди гостей дворца…
«Господи! Как давно это было. Думал ли я тогда, что моё желание сбудется? Нет, конечно. А поди ж ты, ошибся! И вот я здесь, во дворце! И это не сон».
Потёмкин недоверчиво осмотрел спальню, для убедительности потрепал бахрому оконных занавесей, и губы его растянулись в самодовольной улыбке.
«Нет, не сон! В моих руках власть, власть огромная, власть желанная. И мне её вручила сама императрица. Дай Бог ей здоровья! А ведь все благодаря случаям. И один из них…» Перед глазами возник образ Алехана Орлова. Потёмкин слегка прикрыл глаза.
