Дальше – статейки про столичные новости, слухи и разного рода сплетни. Недавно созданный публичный театр Елагина приглашает на пьесу «Именины госпожи Ворчалкиной». Потёмкин усмехнулся: «Вещь лёгкая, смешная. Ни для кого не являлось секретом, что сию пьесу написала сама императрица». Вот выделяется жирным шрифтом объявление: «Пожилых лет девка, умеющая шить, мыть, гладить и кушанья готовить, продается за излишеством; там же есть продажные легкие подержанные дрожки, а ещё семья людей: муж – искусный портной, жена-повариха, при них дочь 15 лет, хорошая швея, и двое сыновей 8 и 3 лет».
– Ленивые, поди! Вот и продают их, – зевая, пробормотал Григорий.
Дальше шли объявления о продаже крепостных актёров, музыкантов и даже целого хора из сорока четырёх человек. Ничего интересного.
Он бросил на пол газету и взял ближайшее от себя письмо. Письмо старое, ещё в июле присланное ему родственником, троюродным братом, начальником следственной комиссии, генералом Павлом Сергеевичем Потёмкиным. Григорий помнил его содержание, помнил и свой ответ генералу, в котором давал указание своему родственнику: узнать на допросах бунтовщиков, кто помогал Пугачу поднять сей страшный бунт и нет ли там следа к иноземцам? И почему в перехваченных письмах французских посланников при дворе её величества басурмана называют «маркизом»?! Иль ещё кто к этому причастен? Потёмкин решительно стал перечитывать письмо.
«…Вчера поутру басурман атаковал Казань, и мы его отогнали. А сегодня поутру вторично разбойник атаковал с четырех сторон, так что, пробравшись через овраги, отрезали высланными от меня с двумя пушками авангард, но я, поскакав туда, соединил их с моею командою, которая состояла из 400. Я ласкал себя мыслью, что буду иметь в команде 600 пехоты и 300 конницы, но тщетная моя была надежда: в тот самый день, как я вам, братец, писал, полковник Толстой, стоящий в 20 верстах со 100 пехоты и 100 конницы, струсив, отступил. Наша пехота чрез то пришла в робость, однако я их подкреплял и ободрял, как мог. Но только успел я мой авангард выручить, как увидел с правой и с левой стороны злодеев-разбойников, вошедших в город. Следуя строем-каре, ввел я своих солдат внутрь рогатов и отделил на каждую сторону по 60 человек.
С правой стороны было уже поздно, а с левой держали передних, но, как уже они прорвались в один сад и зашли в тыл, то солдаты мои побежали, а злодеи, ворвавшись, отовсюду вбегали в улицы города. Народ, будучи предан по большой части злодеям, им не препятствовал, а татар, находящихся у меня, половина злодеям отдались, и так осталось мне с имеющимися при мне двумя пушками к крепости пробиваться, что и удалось мне сделать. В крепость ввел я 300 человек пехоты с крайней трудностью.
Теперь защищаемся мы в крепости: уповаю, что Михельсон сегодня будет, однако трудно ему будет в городе их поражать. Сказывают, что Гагрин, а ты его помнишь, братец, Нарвского пехотного полка премьер-майор, да Жолобов дня через три только будут. Я в жизни моей так нещастлив не бывал: имея губернатора Казани, ничего не разумеющего в делах военных, да ещё артиллерийского генерала-дурака, должен был по их распоряжению в защите самой скверной помогать на семи верстах дистанции. Теперь остается мне умереть, защищая крепость, и если Гагрин, Михельсон и Жолобов не будут, то не уповаю долее семи дней продержать, потому что у злодеев есть пушки и крепость очень слаба. И так мне осталось одно средство при крайности – пуля в лоб, чтоб с честию умереть, как верному подданному ее величеству, которую я Богом почитаю.
Повергните меня к её священным стопам, которые я от сердца со слезами лобзаю. Бог видит, сколь ревностно и усердно я ей служил: прости, братец, ежели Бог доведет нас в крайности.
Воспоминайте меня как самого искреннего вам человека.
Видишь, братец, каково быть командиром войск, незнающему человеку в губернии, которая вся готова была взбунтовать супротив своей императрицы…»
Дверь слегка приоткрылась, показалась голова слуги.
– Ваша светлость, фельдъегерь рескрипты от сродственника вашего Павла Сергеевича дюже важные привёз. Сказывает, что антихриста повязали, – с опаской поглядывая на тапки хозяина, произнесла голова. – Несть?
От неожиданного известия Потёмкин оторопел. Отбросив письмо Павла, он неуверенным голосом произнёс:
– Пугачёва, говоришь, повязали?!.. Нешто правда? Не путаешь?
– Правда, ваша светлость! Божится гонец.
Потёмкин закрыл глаза и перекрестился.
– Господи! Неужто конец разбою?! Чего стоишь, давай свои рескрипты, – и нетерпеливо махнул в сторону слуги рукой.
Убедившись, что ему ничего не угрожает, слуга смело вошёл в спальню, держа в руках поднос с донесением.
– Не емши цельный день, ваша светлость! Как можно? Прикажите подавать, – просящим голосом добавил он.
Григорий Александрович не ответил, схватил свиток и тут же сломал сургуч. Быстро, не особенно вдумываясь в смысл написанного, пробежал текст. Затем, словно не веря глазам, покачал головой и уже более медленно прочитал второй раз. На его лице появилась довольная улыбка.
