Живо обуть кроссы, на плечи куртку — и за порог, гневно лязгнув дверью.
ТОМ II. СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ
ЧАСТЬ ПЯТАЯ. За горизонтом жизни
Глава 21. Чистилище
Пульс. Откликом во мне, будто гром после молнии, раздавалось сердцебиение, бессмысленно игнорируя общее решение, общее нежелание всего организма… жить. Бесстыдно им вторили легкие — еще одни предатели сплоченного коллектива. Пустота. Ни боли, ни страха. Ни прошлого, ни будущего. Только минуты — минуты, пока оставшиеся герои не сломаются, не устанут кровь, кислород гонять по уже мертвой, растерзанной дикими тварями, «человеками», плоти.
Очередной ход незримых часов — и вдруг бунт на тонущем корабле становится массовый. К предателям подключается слух: ловит странный шорох, хруст, шелест подлеска — неравномерный, настырный, грубый — и не ветер это уже ласкает ветви деревьев. Распахнулись веки — взор утонул в чистой, небесной глади… что проглядывалась где-то надо мной между веток, будто Бог, склоняясь над грешником. От яркого света начало резать глаза — но тут же позорно стихло. Слез не было — они еще были на моей стороне. Вдох-выдох. И вдруг снова изменщик-слух начал творить неприемлемое, донося уже иные вражеские сведения: речь… людская, путаная, надрывом. Набатом. Крик, мат. Удары, стоны… Смех, злорадство… Мольба. Еще один приговор на немом, безликом кладбище среди лесной чащи. Скоро и вы ко мне приобщитесь — будете ждать приход ее. Приход Великой и Мудрой. Приход Седой…
Хотя нет. Вам повезет больше — с вами твари-люди будут более снисходительны. Гуманны… человечны: они убьют вас сразу. Выстрел. Эхом, громом, вердиктом (взлетели, сорвались с ветвей трусливо птицы, заливаясь руганью) — тишина. Немая и цепенящая. И вдруг взрывом — отчаяние и мольба, мужские причитания становятся более лихорадочны, но уже… без хора, без эха, без вторения…
Глупый, ты еще хочешь жить — ты еще в объятиях боли. Все еще раб страха — наивный фанатик Жизни. Только она, Жизнь эта, — не вечна, она горда, вольна и бесхозна. Она вручена на время, дразня… показывая, как может быть — и чего в итоге не станет. Но вместе с тем — и мучения, что она дарит, не вечны. Счастье — не знаю… что это такое и за какие заслуги остальным дарят его при жизни. Не знаю — ибо была недостойна. И смерть мне — соответственна. Как мерзкой, безликой, ничего не значащей твари — за городом, в лесу. Без могилы, без креста. Без оградки и фото. Раздерут, сожрут плоть дикие звери, растащат кости, а остальное — что сгниет, а что землей, мхом покроется, как ненадобное. Гнусное, как и я. Кто-то, нечаянно найдя, подумает: эхо войны, а кто-то — жизни. Но это — конец. Там тихо и спокойно. Там — ничего. Там — космос. Бесконечность. Настоящее, подлинное «счастье». И ты глуп, раз просишься обратно. Туда, где только самообман и слезы, границы и гнёт. Где страхи разочарование. Нет, нет ничего лучше… чем покой. Чем финиш.
— Да гаси его! И поехали… — слышу отчетливо слова, раздраженный… черствый, бездушный голос Палача. Тот, кто так легко… дарит «прощение». Дарит… свободу.
А потому — уже и я поддаюсь на разгоревшийся бунт. Игра, притворство, потакая тем нелепым, отчаянно тлеющим огонькам-инстинктам, что все еще отчаянно борются во мне за существование — и выиграть. Потопить — легко и смело, окончательно и бесповоротно пустить ко дну… свой корабль.
Едва только примерился упасть за руль, как тотчас где-то в стороне странный, с напором, уверенный шум, шорох. Взор около — но ничего невидно. Дикий зверь?
На автомате нырнул я за пояс и достал ствол. Неспешные шаги ближе к парням.
Тупое животное, не сидится тебе в засаде. Не живется, как всем.
И вдруг обмер, будто кто раскаленного свинца в башку налил и остудил резко.
— Охуеть, — послышалось эхом Сереги, озвучивая мои мысли.
«Лесная нимфа», м*ть твою. Самая что не есть. Вот только не Мальвина, а, еба** его в **т, черта давалка: голая (соски звездами торчат, ниже пупа — хоть сейчас скрути и вставляй). Да только вместо бархата кожи — увеча, безобразя хорошие формы — измазанная каким-то жутким месивом, черно-бордовой, еще свежей, грязью; усыпана красными линиями, вензелями шальных порезов. Вместо ебачих цветов в волосах — листья, труха во взъерошенной, сбитой в тугой, замусоленный ком, копну, шевелюре… Синяки под глазами фонарями; разбиты, разорваны губы. Еще немного на карачках — попытка выровняться, но тотчас упала, упало оно на колени, как раз около жмурика и возле этой суки, что уже успела обосс*ться от страха из-за наших «переговоров». А чудище это смотрит — пустым, блеклым взором… и ему похуй, кто… что вокруг происходит. Что труп рядом, что второй — избитый в мясо, скулит — ничего. Смотрит будто сквозь Потапова — и не то шипением, не то… каким-то шелестом, рыком, воем что-то выдало, сплюнуло в него. Не разобрать.
Вот так и не верь в лесных тварей — отнюдь не человек, а чертова пародия.
Подхожу ближе:
