Доиграли сражение. Как это получилось в настоящей войне, «немцы» оказались разгромленными. Сгрудились вокруг председателя. Думали, что он пришел приглашать на сбор поздних колосков или на копку картошки. А Макар Дмитриевич задумчиво заговорил:
— Значит, нужен штаб… Особо вот вам, молодым… Чтобы было где собраться, помыслить о жизни…
Не поняли ребята, о каком штабе ведет речь Большая голова. И уж совсем их озадачил последним предложением:
— Стал быть, так в заветке и запишем. Согласны?
С чем соглашаться, ребята так пока и не могли уразуметь, но хором закричали:
— Так точно, согласны!
Умер Макар Дмитриевич Блин в этот же день, на солнцезакате. Шел в правление. Ровно два шага оставалось до крыльца, как вдруг председатель резко согнулся, будто получил пулю в живот, потом выпрямился, сделал эти два шага, сел на первую ступеньку. И умер…
В день похорон по-летнему голубело небо. Высота его была столь необыкновенной, что редкие облака стыли где-то на краю, не решаясь забираться в глубину, словно не доверяли ее недолговечной, хотя и яркой, сини; над охорошевшими пустыми полями вновь трепетно, осиново задрожали спиральки испарений: пахучей живицей — сосновым соком — потек из колков задумчивый дух земли, устоявшийся, прилегший было на долгую зимнюю спячку, но неожиданно разбуженный, поднятый этой внезапной, невесть откуда нахлынувшей теплынью, последним отголоском отшумевшей осени. Кое-где очнулись и лениво заворочались похожие на больших сердитых ежей кругляши перекати-поля, даже поднялись прибитые дождями пленки, слепыми сетями они повисли в воздухе, не зная, куда же им теперь держать путь, легким ветром их раскачивало, отчего сам воздух как будто тонко зазвенел и стал осязаемым, засветившись тончайшим серебряным гарусом. И само солнце, вдруг подобрев, калило мягко, нежно. Солнце тоже хотело, чтобы этот мертвый человек и о нем взял с собой добрую память.
Ордена и медали председателя на красных подушечках несли мальцы. Пиджака в доме не нашлось. Или не любил Макар Дмитриевич этот вид одежды, или просто времени не хватило на покупку, но вот не оказалось — и все. Катерина Шамина и Витькина бабушка, снаряжавшие председателя в последний путь-дорожку, в гардеробе не обнаружили цельной пары, не говоря там уже о тройках. И только тут припомнили, что не был голова модником, обычно ходил зимой и летом одним цветом — в старенькой, добела застиранной армейской форме. Так и принарядили Макара Блина в галифе офицерские да френч со споротыми знаками различия. Френч был почти новым — подарок Астахова, галифе еще в сорок пятом принес с войны Иван Мазеин.
Похороны прошли до обидного просто. Свой, колхозный оркестрик собрать не удалось. Барабанщик не ко времени слег в больницу с аппендицитом. Трубач Елисеев, прозванный «Еле сеешь» за его вяловатую работу на посевной, из колхоза вышел еще месяц назад и уехал, как поговаривали, в самую дальнюю Сибирь.
Кинулся Иван Мазеин в центр, хотел духовой из Дома культуры нанять, но и тут не слава богу — на смотр художественной самодеятельности аж в самый Свердловск уехали. Хоть бери двухрядку да играй на ней похоронный марш. Или патефон заводи. Подумали-посоветовались, решили так просто, безо всякой музыки проводить на деревенское кладбище этого шумного при жизни человека. В тишине проводить, потому как при работе да заботе о делах хлебных не знал Макар Блин настоящей тишины, не слышал ее, хоть и прожил всю жизнь в деревне.
Вот и шли до самой могилы в полном молчании. И все кругом будто онемело: не шумнет дерево с последней, чудом удержавшейся листвой, не прошуршит ветер по стерне.
Ожидали, что из района прибудет какой начальник, речь на прощание над могилой скажет, но, видно, в пути что-то случилось с машиной начальника, так и не приехал. Да, наверное, и не надо было речей. Макар Блин сам их при жизни достаточно произнес — хватило на этом свете, осталось с запасом. Лишь Катерина, опустившись перед гробом на колени, поцеловала председателя в желтовато-серый лоб и тихо произнесла:
— У доброй дороги — спокойный конец. Прощай, Макарушка.
Заскользили в руках мужиков веревки, плавно пошел гроб вниз, на землю опустился мягко, словно она была пухом.
