И хоть ребята не пахали поле, а всего лишь распахивали картофелище, никто опровергать Доню не стал. И лестно все-таки. Мальцы, шкалда, арда, пацаны, челеда — чего только не наслушались за свои тринадцать-четырнадцать! А тут — мужики! И словно отрубила. Ни тени иронии в голосе, ни смешинки в глазах. На полном серьезе — мужики. Кито от радости частушку сочинил:
— Ай, да Доня, ай да свет, мужики в тринадцать лет!
И, сознавая свое величие, «мужики» еще яростнее заработали ложками. А Доня смотрела на них и беспричинно улыбалась. Попав в лихую военную годину из большого города в деревню, она, напуганная самолетным ревом, разрывами бомб, своими глазами увидевшая, как на Ладожском озере вместе с пассажирами ушла в ледяную воронку впереди идущая машина, потеряла способность смеяться. Даже улыбка у нее выходила грустной — точно она собиралась заплакать. «Мама Настена», пришедшая в детдом выбирать, наверное, и взяла ее потому, что все старались понравиться «новой маме», как перед встречей с колхозницей объяснила воспитательница, и улыбались. А Доня сидела, грустно сложив руки на груди. «Господи! — воскликнула тогда «мама Настена», — да ты же деревенская! Как тебя зовут?» — «Не знаю, — сказала девчушка. — Не помню… Здесь назвали Асей…» — «Ты же, как моя дочурка, Доня, Домна! — тихо проговорила «мама Настена». — Домна ты! Донюшка…» — «Да, — тихо согласилась Ася, — имя я сама себе выбирала…» Да что же это такое война?! Детей, потерявших все — имя, фамилию, спрашивают, как бы они хотели назвать себя?!
«Пойдешь со мной?» — спросила тогда «мама Настена». «Да». — «Можешь звать меня тетей Настеной». — «Ладно. Я буду звать вас мамой На-стеной…»
«Мама Настена» хоть и была очень строгой, но научила Доню улыбаться. Первый услышанный от девчушки смех был отмечен в календаре как день рождения. Ведь ни метрик, ни прочих точных данных война не сохранила, и «маме Настене» сказали в детдоме: «День рождения установите сами».
Давно убежали на свои загонки ребята — жаркое солнце не давало надежды на купание и короткий сон под березами, чем всегда заканчивался колхозный обед, а Доня все сидела на пеньке, скрестив руки. И посуду помыл выделенный «дежурный», и костер загасил, и казан песком почистил… А Доня все сидела, не смея двинуться, — ей сегодня показалось, что на этой, временно приютившей ее земле она сможет остаться навсегда. На всю жизнь!
Удивительным был этот вечер: луна выкатилась ранняя, красная, распаренная, будто после хорошей бани. Солнце не зашло, а как-то неловко упало за дальние дубравы, словно предоставляя луне право проследить за последними рядками, распахиваемыми ребятней. На крайнем загоне ребята смешались — охота каждому было окончить поле. И распахивали всеми восемью парами, не соблюдая очередности. Так было задумано — кому достается последнее междурядье, тому и повезло. Тому и начинать распашку на второй ряд, после нового дождика. А это уже многое означало — председатель Макар Блин с этим человеком здоровался «по ручке». Поздороваться мальцу за ручку с самим председателем — не хухры-мухры. И с большаками он не со всеми так ведет себя, держит «дистанцию», как сам учено выражается. Деревня имеет свои неписаные законы поведения главы колхоза: крут в характере, но справедлив — примет; любишь повеселиться, но знаешь меру — примет; скуп в копейке, но в трудный час придешь на помощь — примет!
Макар Блин в Черемховке по всем статьям «был чист»: жена умерла своей смертью, за новыми судьбами не гнался, жил-холостовал, но дом держал в чистоте и на работу не появлялся в неглаженой рубашке, а потому и даже среди мальцов у него был большой авторитет. Конечно, этот авторитет во многом зависел от большаков — застольные домашние беседы не утаишь. Но мальцы сами себе составляли «реестр» — это тоже слова Макара Дмитрича — на председателя. Поздороваться за ручку с головой колхоза — выше чести в Черемховке не было. Потому и последняя борозда разыгрывалась вслепую, на счастье — кому повезет. И как в сиреневом цветке трудно отыскать свое счастье — зорьку с пятью лепестками, — так и эта последняя борозда была загадкой — кто опередит. Впрочем, можно было и придержать своего «верхака», коль мог при лунном свете высчитать количество рядков и приходящихся на них распашников. Но такое вряд ли было возможно, и ребята старались вовсю, каждый ожидал последней счастливой борозды.
