Из обсыпанной травяной мелью лагушки Витька долго, неотрывно пил холодную колодезную воду. Уже не хотелось пить, вода стекала по шее, за ворот, прочерчивала темные линии на одежде, а Витька все держал деревянную лагушку над собой на вытянутых руках, будто ждал, что вот за последней каплей воды тонкой струйкой из крохотного летка потечет необыкновенной силы живительный бальзам, с помощью которого он и додюжит сегодняшний первый день силосования, одержит свою первую, пускай и маленькую, победу над собой. Но вода вытекла, а бальзама не было. Витька махнул рукой — лагушка поплыла вверх.
Застонала очередная подвернутая телега и очередной, уже примерно двухсотый воз шлепко упал вниз, к Витьке. Надо было его утрамбовывать.
— Слышь, Черемуха, чтоб голова кругом не вертелась, думай тоже о чем-нибудь круглом, вертячем… Ну, к примеру, об осенней ледяной вертушке, — посоветовал появившийся на краю силосной ямы Макар Блин. И исчез, будто это был не живой председатель, а всего лишь привидение — везде надо было поспеть голове.
А Витька понукнул Гранита и начал думать о «круглом, вертячем».
Круговушку, так ее называли все черемховцы, кроме Макара Блина, устанавливали осенью по крепкому льду, когда озерный панцирь не хрусткал под ногами, а пробивался лишь со второго удара обухом топора. Посередь озера, что совершенно круглой сковородой вклинилось между Черемховкой и садом, забивали в дно длинную оглоблю, на которую насаживали огромное заднее колесо от брички-бестарки. К колесу проволокой прикручивались две жердины, и несколько коротких стежков вставлялось между спицами. За стежки раскручивали круговушку, а к жердинам цеплялась ребятня на коньках, санках, а то и просто так, на подшитых автомобильными покрышками валенках.
Председатель круговушку называл учено: аттракцион! Она была зазимкиным праздником. Когда пометет да понесет, не очень-то разыграешься на улице.
К жердинам крепили и факелы. Огни после сильной раскрутки очерчивали огненное кольцо, из которого, точно искорки, тоже с факелами, отделялись саночники, счастливчики, обладавшие коньками-ледянками, — эти летели по ровной глади до самых береговых камышей. «Автогонщики», так называли тех, кто катался на подшитых резиной пимах, отрывались тяжело, и скорость их гасла у первой ледяной заструги.
До позднего вечера стоял на круговушке гвалт. Приходили и большаки. Женихи подсаживались в санки невест, это не возбранялось, принародно и поцелуи шли под общий смех, и уносились саночки черными торпедами в чернильную темноту, откуда к светлому кругу возвращались не скоро, а если и возвращались, то какие-то чумные и донельзя веселые.
Может быть, потому любил Витька эту немудреную забаву. Тех красивых игрищ-хороводов, о которых ему рассказывала бабушка, он и в кино не видел, поздно родился. А война и совсем их праздники обеднила — не запоешь, когда увидишь почтальонку с «похоронками» в руке. И чужому горю нужна была тишина, чтобы легче можно было с ним справиться.
Витьке казалось, что в этой суматошной праздничной круговерти и есть пока непонятная для него загадка — откуда в селянах столько силы: людей-то много похоронили, а вот без уныния живут, с шуткой да прибауткой, с соленым словцом да с розыгрышем, с принародным нестеснительным поцелуем да с украдчивым, там, в синих дальних камышах. Так мог ли он, выросший с ними же, на этой же отцовской земле, плаксиво закричать «Вожжи!», а не сказать тихое и твердое «Воды!».
Фиолетовая стынь круговушной ночи, ломкий, ждущий настоящего снега воздух, который как будто наполнен был тихим-тихим звоном, скрип стежков и колеса, хруст льда под коньками, штрихи факелов, уносящиеся в камыши торпеды саночников — все сейчас зримо встало перед Витькой в этой парной силосной яме. И стало как будто легче, словно совет думать о «круглом, вертячем» и впрямь помог. Яма уже не казалась такой прожорливо-бездонной, заметно начал приближаться край, трава сейчас шуршала мягко, а не шлепалась мокрой липью, осатаневшие комары и пауты, донимавшие Витьку и Гранита всю половину дня, куда-то поднялись. Правда, за ворот падали скользкие ужи, видимо, выкачивали ставровскую болотину, но Витьке ужи нравились, он навертывал их на пальцы спиралями, раскручивал и выбрасывал вверх, прямо к женщинам, отчего те оглушительно кричали «змеюка!» и разбегались по сторонам, давая несколько минут отдыха и ему, и Граниту.
— Копни-копни-наваливай! — кричал наверху Кондрат, раздевшись до пояса. — Копни-копни-наваливай!
Прошла только половина «светового» дня.
