Коров в Черемховке пасли поденно — день за корову, день — за подтелка, половина — за овцу или там барашка. Раньше был наемный пастух из колхозников, но когда заработки в колхозе повысились, то найти пастуха стало трудно. Вот и решили на общем сходе — поденно: живой ли, мертвый ли, а отведи свою очередь, всяк за себя, за свой двор, за свою скотинку. Гордости у черемховцев, что звезд на небе в ясную летнюю ночь. Денег дадут взаймы без отдачи, дом «помочью» срубят и перекатают сруб на мох, свадьбу справят всем миром, огород помогут обработать, сена накосят, дров в деляне нарубят за спасибо, а чтобы отпасти денек — ни в жизнь! Хоть полцарства посули. Плох этот был обычай или хорош, никто не мог сказать, но пасли так, и только так. Даже в голодные военные годы Марь-Васишна за большую плату продуктами не могла из своих односельчан нанять пастуха.
Подошла к дому Черемухи повинность отпасывать за Аделаиду. Мать вела предмет в «центровской» семилетней шкале, потому вопрос об ее участии и не ставился. Бабушка тоже не подходила — стала слабеть ногами, хотя и регулярно бегала за пятнадцать километров в церковь и отстаивала там заутреню, а потом давала второй крюк, к дому. Поскольку никого больше в доме не было, то забота о корове ложилась на Витьку. Он знал об этом, накануне укладывался пораньше спать и утром, прихватив суму с оладками и бутылкой молока, шел к загону, в котором собиралось стадо. Он любил пасти коров, и, если бы не этот дурацкий обычай — каждый дом отпасывает за себя, он бы бесплатно водил стадо по лугам и колкам.
Пасти ему досталось с Настасьей Прошкиной, или, как ее называли черемховцы, Королевой коровьих дел. Прозвище было необидным, деловым, а потому Настасья и не обижалась — Королева так Королева. Жила она в маленькой избушке, в заулке, который и назывался Настасьиным. Заулок зимой намертво забивало снегом, и селяне диву давались, наблюдая, с каким упорством Королева пробивает себе дорожку в этой снеговой стене. После бурана день будет копать, если надо, то и два, но пробурит выход на деревенскую улицу, каких бы трудов это ей ни стоило. Весной весь заулок брался водой, но у Королевы еще с осени была припасена основа для тропинок: песок, шлак, речной ил, древесный опил. Каждое утро она мостила себе дорожку к людям, которую по пригреву сносили задорные ручьи, а хозяйка крохотной избушки на курьих ножках, словно бобер, подсыпала и подсыпала, пока ручьи не смирялись и не отворачивали с ее пути. Летом заулок затягивало крапивой. Крапива росла высокая, сочная. И не зря она называлась глухой. И выход и выезд преграждала она Королеве своим жалящим телом. Но не тут-то было — Королева брала литовку и выкашивала начисто огромный, соток в тридцать, заулок. По кошенине крапива поднималась еще крепче. На подмогу ей бросались лебеда, пырей, пустырник, но женщина не отступала, а только по ранним утрам поострее точила косу.
Настасье Прошкиной — Королеве — давно было уже за шестьдесят. Дней рождения она не справляла, так как семьи не имела, а одной сидеть за столом со своими годами невесело. На войне остались ее два сына Андрон, Николай и муж Сысой. Когда ее спрашивали о возрасте, Королева отшучивалась: «Скоко? Ну, мотря откуль начинать счет… Ежли от семнадцати, то малость поболе, ежли от ста, то малость помене».
Была она женщиной тихой, а потому и неприметной — в деревне-то шустряки на большом виду. Работала в полную силу, не выходила особо вперед, но и не отставала. На собрания и сходы приходили первой, но никогда не занимала первый ряд, а садилась в самом уголке и слушала. Уходила последней. За праздничным застольем, выпив рюмочку красного вина, тоже сидела молча, будто теряла дар речи на весь веселый вечер.
Все свои молодые годы она провела в пастушках у местного кулака-заводчика Морозова и разбиралась в пастушьем деле, как никто другой ни в Черемховке, ни в окрестных деревнях, ни в целом, может быть, мире.
Королева поименно знала не только всех коров, но и нетелей, первотелков, даже баранов и ягнят. У нее в памяти хранились все сведения: какая корова сколько дает молока в этом году и как она доилась три лета назад, болела она или нет бруцеллезом и ящуром, когда и каким ветеринаром сделаны прививки, каким по счету теленком она разродилась и куда отдан или продан молодняк, помнила сроки нужной лактации — времени прекращения и начала доения, какой и на какое время ей требуется бык. Весь день у Королевы был расписан по минутам. Она носила с собой карманные мужнины часы и пасла в лощинках строго по отведенному времени и ни минутой больше, ни минутой меньше, поила тоже по стрелке, как будто коровы, весь день ходившие рядом с рекой, не могли и сами подвернуть к воде. Даже на отдых она укладывала стадо, как малых детей, точно по распорядку, в определенном отведенном месте, на точный час. Не хуже аптекаря знала Королева все луговые и лесные травы, разбиралась, какую нужно коровам, чтобы молоко было пожирней и не горчило.
