– Анна, вообрази, что окажешься по соседству с монстрами в Сент-Блейтсе – ты, такая милая и прелестная? Что произойдет, если я попытаюсь дернуть вон за ту сонетку и позвать охранников? – Сэди покачала головой, проверила содержимое пустой пачки из-под сигарет и швырнула ее в огонь. – Как ты поступишь, Анна? И насколько сильно ты постараешься остановить меня, Роберт? У тебя хватит духу убить человека? – Медленно, с трудом и громким шорохом, она встала. Коснулась ожерелья из шептемм. – Насколько сильно ты хочешь этого, Роберт, – чего бы ты на самом деле ни хотел? Потому что тебе нужна не Анна и уж точно не я, и ничто и никто другой в этом доме или в Лондоне… – Она медленно направилась к сонетке с кисточкой, а потом, сердито скривив губы, дернула нить на шее. Одна из шептемм блеснула у нее на ладони и со стуком упала на низкий столик.
– Сэди, я…
– Не благодари меня, мастер Роберт! Ничего не говори! Я делаю это не по причинам, которыми стоит гордиться, и не из-за ваших гребаных граждан – я так поступаю, потому что грандмистрис Сара Пассингтон – закоренелая эгоистка.
Она унеслась из комнаты, словно белая метель.
Этот фокус известен многим гильдейцам. Мы, дети Кони-Маунда, собирались на краю какой-нибудь стройки или у дверей литейного цеха, который летом превращался в настоящее пекло, и ждали, когда какому-нибудь штукатуру или железчику достаточно наскучит работа, чтобы немного нас развлечь, пока бригадир не видит. Гильдеец брал опилки или стружку из банки или чаши, а еще полгорсти сухой земли, плевал, месил, творил что-то маленькое, аккуратное, твердое своими большими проворными руками, не переставая бормотать загадочные слова. Затем с театральным жестом – ну-ка, ребята! – нам показывали собачку, цветок или, если хватало смелости, обнаженный женский торс. Иногда позволяли потрогать штуковины, которые казались легкими, горячими и колючими. Частенько творцу приходилось объяснять, что собой представляет творение, но я все равно был заворожен, и самая интересная часть представления приходилась на конец, когда гильдеец отбирал у нас игрушку, вновь прятал в ладонях и дул, словно на уголек из костра. Фьють! Мастер разводил ладони и смеялся, а нам, детям, оставалось лишь чихать в облаке бесплодной пыли.
Из чего-то в ничто. Дуновение воздуха, шелест заклинания – и распад, разрушение. Вот чем были для меня тот числобус и гильдии Англии в то Рождество в Уолкот-хаусе. Я знал, что в Лондоне и множестве других городов люди вскоре получат сигнал: пора выступать. На самом деле уже не имело значения, будем ли мы действовать втайне или открыто. Это зима, а не праздник Середины лета, и теперь граждане нанесут удар Норт-Сентралу в спину и мягкое подбрюшье, а еще подожгут, словно порох, фабрики, сортировочные станции и машинные дома. Возможно, ружья Сола что-то изменят. Или сама по себе готовность революционеров к насилию, которая заставит призадуматься охранников, полицейских и самих гильдейцев, также пострадавших. Но поди знай. А тем временем те, кто отдавал приказы, готовились к полуночи и Рождественскому балу, который, как и кровопролитие, продолжится и после рассвета.
Когда мы с Анной покинули апартаменты Сэди, в коридорах было оживленно. Было бы неосмотрительно отпирать дверь в Поворотную башню, даже с шептеммой Сэди, к тому же оговоренный с Солом час еще не настал. Ничего не оставалось делать, кроме как вернуться в свои комнаты и притвориться, что мы готовимся к балу. Костюм распростерся на моем покрывале, как прекрасный труп. Я сел. Я встал. Я посмотрел из окна на засыпанный снегом парк. Решил не наливать себе еще одну ванну. Потрогал ласточек на стенах. Все это, так или иначе, у меня отнимут утром. Отель, общежитие, гражданский университет, руины без крыши, увитые плющом… в Грядущем веке Уолкот-хаус может стать чем угодно, однако не изменит своей истинной сути, и я его запомню таким, какой он сегодня вечером. Пусть люди, спешащие на бал по коридорам, и были столь же неприглядными, вызывающими разочарование, как худшие обитатели трущоб Истерли, сам особняк являл собою эталон красоты и соблазнов богатства, с которым, как я признался самому себе, будет трудно расстаться.
Надев фрак и белый галстук, я взял шептемму Сэди, и Уолкот-хаус дохнул на меня шелестом остролиста и тьмой. Я подумал о здешних веснах, которых никогда не увижу, и об озаренных пламенем камина осенях, о бесконечной веренице дней и ночей, исполненных грез. Прямо сейчас – в тот момент, когда распорядитель в бальном зале начал объявлять гостей, – он клубился от света и красок. Поклоны и улыбки, манящая музыка, шелест малиновой и зеленой тафты…
Раздался резкий стук в дверь.
– Робби? Ты там?
Анна тоже переоделась. Я моргнул и сглотнул: она была в алом бальном платье с открытыми плечами.
– Ты выглядишь…
– Давай просто покончим с этим делом, ладно? Пока кто-нибудь не узнал или мы оба не передумали.
Но кто бы заподозрил нас, такую холеную, красивую и гордую пару, чье отражение я мельком увидел в зеркалах, пока мы шли по опустевшим коридорам.
