– Ах это. – Анна сразу поняла, что я имею в виду. Но говорила достаточно громко, чтобы люди по обе стороны от нас прислушались. – Разве такая мелочь теперь хоть что-то значит? – Она взмахнула сервировочной ложкой, подчеркивая свою точку зрения, и забрызгала подливой мою манишку. – О боже! – Она хихикнула и схватила салфетку. – Надо поплевать.
Потеряв дар речи, я покачал головой.
– Ну и ладно. – Все взгляды устремились на то, как Анна прижимала ткань к моей груди. Пятно исчезло. – Вот и все. – Она окинула их взглядом. – На что уставились, черт бы вас побрал?
Все начали шушукаться. Весть разлетелась. Не стоило забывать, что слухи об Анне Уинтерс ходили с той самой ночи у Капеллы защитников. Чокнутый бедолага, вышмастер Джордж, кричал в ее адрес совершенно жуткие слова… А теперь взгляните-ка на нее! Но тут церемониймейстер как раз объявил, что следующий танец поведут вельграндмастер и его дочь-грандмистрис. По крайней мере, на некоторое время в центре всеобщего внимания оказались не мы, а мужчина и женщина, возникшие на противоположных сторонах сияющего и пустого пространства, отведенного для танцев.
Сэди была в узком и довольно строгом платье грозовых серо-синих оттенков. С нашей последней встречи она почти не поменяла прическу и макияж, и все-таки выглядела великолепно по сравнению с окружившим ее чрезмерно пышным цветочным бордюром из шелестящих нарядов, и такое же впечатление производил сам Пассингтон. Возможно, подумал я, эти люди действительно особенные – в конце концов, разве мы не должны так думать? Затем вздохнула скрипка, зазвучала первая нота, и пара закружилась, высокая и элегантная, изящная, как и сама мелодия. Сомневаюсь, что я оказался единственным, кто в тот момент взглянул на вельмастера Порретта: было трудно не подумать, что он неподходящий партнер для нее. Этот мужчина – этот теньмастер – и Сэди, они явно были парой. То, как он держал ее, положение его рук на ее спине, его лицо, прильнувшее к ее волосам – подобное поведение отца и дочери могло бы вызвать скандал, не будь они теми, кем были, и не кажись любой их поступок таким правильным. Неудивительно, подумал я, что он убедил грандмастера Харрата и Эдварда Дерри пойти на риск, и они ему подчинились. Неудивительно, что даже сейчас, кружась с Сэди по бальному залу, он как будто парит над собственным стройным отражением.
Тем временем действительно похолодало. Некоторые дамы кутались в накидки, и пар изо рта вельграндмастера повис в волосах Сэди, когда его рука коснулась шептемм на ее шее, пальцы скользнули по ним, словно перебирая четки в такт некоей чувственной молитве. И музыка изменилась. Мелодия достигла пика в выражении щемящей боли. Кисть теньмастера, ласкающего шею дочери, замерла среди шептемм, и я увидел, как его глаза слегка расширились, а пальцы напряглись, нащупав пустоту. Танец продолжился, и он что-то пробормотал Сэди на ухо – вопрос, ласковое слово, заклинание, – и она ответила, а потом что-то прибавила, и они продолжали шептаться, пока не закончился медленный, степенный танец. Никто, кроме нас с Анной, не догадался бы, что они говорили не о любви. И все же в завершении их танца было нечто странное и шокирующее. Музыка стихла, и двое танцоров отошли друг от друга. Кто-то начал хлопать, но жидкие аплодисменты лишь подчеркнули стук каблуков вельграндмастера, который резко повернулся, пересек бальный зал и скрылся из вида.
Наступила пауза. На окнах замерзли струйки конденсата. Сэди стояла в одиночестве. Затем раздался звон столового серебра и начала кричать какая-то гильдмистрис. Она стояла у сервировочных столиков, и в воцарившейся вокруг нее суматохе все узрели удивительное зрелище: крышка большой серебряной супницы куда-то ползла сама по себе, оставляя коричневый след. Наконец один из гостей подскочил и поднял штуковину. Под нею, вымазанная подливой, но безошибочно узнаваемая, обнаружилась громадная драконья вошь. Храбрый гильдеец топтал ее до тех пор, пока она не сдохла, а затем, ввиду отсутствия поблизости слуг, умудрился подобрать останки супницей; кое-кто поспешил ретироваться, борясь с приступом тошноты.
