Мама ничего не ела, и ее рука ритмично дрожала, когда она пыталась выпить стакан талой воды. Затем она закашлялась, прикрывая рот своими жабьими лапками, и на пальцах повисли длинные струйки слизи. Это хрупкое и отвратительное создание, которое по мере наступления утренних сумерек как будто начало испускать собственное темное сияние из-под полупрозрачных, как мутное стекло, кожистых перепонок, больше не было моей матерью, и я ее за это возненавидел. В ярости мне захотелось что-нибудь разбить, пинком перевернуть стол, разломать мебель, обрушить стены мирской фальши, вцепившись в них ногтями.
Я ушел из дома, как только смог. Сугробы под тускнеющим небом теперь казались серыми, как грозовые тучи. В Брейсбридже наступила мертвенная тишина, погребальная тишина, рождественская тишина; его укрыли одеялом, подоткнули края и разгладили ткань; дома отрастили седые брови, деревья и кусты склонились под тяжестью огромных снежных гусениц. Я брел, засунув руки в карманы и выдыхая пар, неосознанно выбрав тот же маршрут, ведущий в нижний город, которым мы с мамой следовали так мало – или много – сменниц назад. Вот и церковь Святого Уилфреда, все такая же большая, приземистая и уродливая, запустившая в землю контрфорсы, будто когти, а за нею – ряды надгробий в волнующемся голубовато-белом море; дисциплинированные трупы терпеливо выстроились в ожидании воскрешения, различимые лишь по датам рождения и смерти, а также принадлежности к той или иной гильдии. Хай-стрит опустела. Дальше и ниже, у подножия холма, где под белым сиянием Рейнхарроу можно было по-настоящему утонуть в снегу, стихли шум и суета. Ворота в загоны ямозверей были закрыты на засовы и цепи, огромные животные превратились в тихие силуэты на соломенных подстилках.
Главный вход в «Модингли и Клотсон» был не освещен и безлюден, но за ним – там, где Уитибрук-роуд резко поворачивала на север – имелся еще один, возле которого снег даже сегодня подтаял и превратился в грязную жижу. Она поблескивала в дивоблеске прудов-отстойников, упавшие кусочки угля сверкали в свете фонарей, а само это место на фоне нетронутого снега казалось темной дырой. Где-то завыли злопсы. Я ощутил тяжесть на сердце. Мои ноги дрожали. Я теперь чувствовал его – чувствовал, как он поднимается ко мне сквозь землю, сквозь все сущее – ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ! – этот гулкий, нескончаемый грохот.
Обратно я пошел другой дорогой, проскользнул вдоль берега Уити за открытыми складами, потом поднялся по улицам на краю верхнего города, где члены лучших малых гильдий и обычные гильдейцы обитали в прочных жилищах с толстыми стенами из настоящего кирпича. В окнах я видел детей, играющих в свете очага, семьи, собравшиеся у пианино. Достигнув Хай-стрит, я взглянул на гильдейские дома, которые устремлялись ввысь за оградами, чьи очертания смягчил снег. Окна светились. Едва осознавая, что делаю, я щурился на вывески, пока не отыскал здание Великой объединенной гильдии естествоиспытателей. Потянул за холодную как лед медную цепочку звонка, и она едва не содрала кожу с моих пальцев.
Мужчина с куриной грудью прищурился, разглядывая меня в скудном свете, льющемся из окон гильдейского дома, чья вершина терялась зимнем небе. Он был дворецким – я мало что знал о существах такой породы.
– Я пришел кое с кем повидаться. Его зовут грандмастер Харрат.
На лице дворецкого промелькнули сомнения. Впустить ли грязного сорванца или швырнуть вон в тот сугроб?
– Пожалуйста, подождите в вестибюле. Сперва вытрите ноги.
Оставляя за собой грязные снежные следы, я протопал внутрь и растерянно огляделся по сторонам, а дворецкий упорхнул прочь по паркетному полу вестибюля, где мерцали мягким светом лампы и повсюду виднелись невероятные украшения.
– Роберт! И именно сегодня! – Грандмастер Харрат поспешно вышел из дверей, раскинув руки, как будто собирался меня обнять. Его лицо было почти таким же красным, как жилет. – Какой приятный сюрприз!
– Извините…
– Нет-нет, Роберт! Я так рад, что ты потрудился заглянуть. Мне весьма понравилась наша дружеская беседа, состоявшаяся… когда бишь это было? Утром, не так уж давно. Время летит…
Он подвел меня к дивану в форме морской раковины. Оттуда я увидел за большими дверьми – теми, откуда он появился, – еще более просторную комнату с вереницей лиц, худых и толстых, старых и молодых, столь же разнообразных и оживленных, как толпа, изображенная на картине; вереница эта протянулась вдоль пейзажа из серебряных подносов, хрустальных графинов, полуразрушенных композиций из сладостей и цветов. Одно из лиц, заостренное, мрачное и безошибочно узнаваемое, принадлежало – я успел в этом убедиться до того, как он откинулся на спинку стула и затерялся в мельтешении, – старшмастеру Стропкоку.
– У нас традиция встречаться здесь по праздникам, во второй половине дня. Члены гильдии и несколько избранных друзей, хотя в этом году вследствие погоды остались свободные места. И все же… – грандмастер Харрат потер ладони. Разговоры в соседней комнате гремели, словно дождь по крыше. – Как дела дома, Роберт?
