– Ты пойми, Роберт – мне поручили это дело, когда я только занял руководящий пост в «Модингли и Клотсон». Ко мне пришел некий гильдмастер. Однажды вечером выяснилось, что он ждет меня в этом самом доме – стоит в передней, даром что служанки не хотели его впускать. Я сразу понял, что это непростой человек. Как будто еще до того, как сотворили заклинание, сила той штуковины перешла к нему. Его лицо походило на… Роберт, я почему-то не могу вспомнить его лица, хотя он стоял рядом и я чувствовал запах дождя от дорогого плаща. Он произнес гильдейские слова, Роберт, он отдал секретный приказ – и я понял, что это один из тех, кто управляет мной столь же необоримо, как луна управляет приливами. И, конечно, испытал нервную дрожь, трепет. Ну да, разумеется… Неужели кто-то другой на моем месте ощутил бы нечто иное? И пусть я не смог как следует запомнить лицо, его плащ был черным, и я почувствовал запах дождя, словно этого человека принесла в мой дом сама гроза…
Мы сидели и разговаривали, Роберт, и он спокойным голосом объяснил, в чем проблема и что от меня нужно, он достал рисунки и фотографии, в которые я с трудом мог поверить, разложил на моем столе, и мы придавили их фарфоровыми собачками. Мы зажгли лампы и поговорили, он был вежлив и порядочен, как неизменно ведут себя люди, наделенные подобной властью. И я радовался, что мне доверяют.
Вокруг грандмастера Харрата клубился едкий дым. Под подошвами его тапочек хрустели осколки стекла. Он был негативом из плоти и крови, тьмой и светом одновременно.
– Конечно, я понимал, что ему не нужно было представляться или даже упоминать, из какой он гильдии. Но правда в том, что меня чересчур увлекли детали того, как можно использовать силу халцедона, чтобы тревожиться из-за правильности наших действий. Я еще не открыл ящик, а мне уже все открылось очень отчетливо – и его замысел, и то, как светящийся камень мог бы изменить Брейсбридж и, возможно, всю Англию. Мои руки прям-таки плясали над чертежами. Эти чертежи, можно сказать, рисовали сами себя, и все-таки я гордился своим вкладом. Ну что плохого в улучшении способа добычи эфира? В том, чтобы проявить себя наилучшим образом? Разве мы, гильдейцы, не обязаны действовать именно так, ради акционеров «Модингли и Клотсон»? Откуда мне было знать, что двигатели остановятся и эта штука отреагирует?
Слова грандмастера Харрата утонули в рыданиях. Его лицо блестело от слез и эфира.
– Но в глубине души, Роберт, я всегда знал, что это неправильно. Часть меня знала, а остальное – нет. Я утаил правду от самого себя. Полагаю, я мог бы спросить, бросить вызов, пожаловаться. Но кому? И зачем? В этом никогда не было подлинной необходимости – и я понятия не имел, что все произойдет так, как произошло, а потом мы столь долго будем сражаться с последствиями… Ты должен понять, Роберт. Ты должен простить меня…
Грандмастер Харрат издал сдавленный всхлип и направился ко мне, спотыкаясь. Он выглядел как силуэт ослепительной белизны. Я отшатнулся. Я почувствовал прикосновение его рук к своей груди и плечам и увернулся. Но он продолжил неуклюже двигаться вперед, натыкаясь на полки. На мгновение замер посреди тумана в центре лаборатории, покачиваясь, как человек на краю пропасти, а потом обутые в тапочки ноги подкосились и он упал на четвереньки. Ладони грандмастера Харрата заскользили по полу, и он рухнул лицом и животом в сверкающие лужи эфира и кислоты.
Он издал булькающий звук и попытался подняться. Но ладони уже дымились, лицо плавилось. Потолочные окна заливал дождь, лаборатория сияла от дивосвета, и грандмастер Харрат выл и корчился в пене. Я увидел культю, утыканную блестящими осколками эфирированного стекла. Я увидел обнаженные мышцы груди, похожие на анатомический рисунок. Он тонул, умирал. Его белоснежные кости продолжали шевелиться и дергаться, пока окружавшая их плоть распадалась.
Я кое-как добрался до стены лаборатории, двигаясь практически на ощупь, поскольку мало что видел. Над полом медленно клубились завитки светящегося тумана. К моим подошвам прилипли осколки эфирированного стекла. Моя рука, мои глаза горели. Гроза не унималась. Скользкими окровавленными пальцами я выкрутил до упора краники газовых ламп с калильными сетками. Вломился на кухню, пробежал по всем лестницам, ворвался в комнаты; я сдергивал простыни, разбрасывал украшения, снова и снова выкручивал газовые краники. Я всхлипывал, силы почти покинули мое отчасти отравленное тело, но казалось, темнота велит мне продолжать. В конце концов, запыхавшись, я увидел в передней грязные следы собственных башмаков, которые оставил, когда явился в этот дом. Я поплелся к выходу, и стоило мне выйти в ночь, спотыкаясь, как чья-та огромная, незримая рука захлопнула дверь за моей спиной.
