Пока мы шли под колыхающимися деревьями по берегу быстротечной Уити, мистрис Саммертон рассказала мне о своей жизни. Она родилась, насколько могла припомнить, почти сто лет назад, в начале Нынешнего века, хотя точные обстоятельства ей были неведомы. Когда мы остановились рядом со старым деревом, она сняла очки. В сумерках займищ ее глаза казались ярче, чем когда-либо. Мягкие карие радужки пылали, а зрачки были дырами, за которыми простиралась бездонная тьма. Она даже позволила мне прикоснуться к лицу и рукам. На ощупь они были как пергамент или сухая бумага.
– Возможно, теперь, когда я стара, мой облик уже не кажется таким странным. Когда люди меня замечают, они думают, что я просто усохла от прожитых лет. Но в молодости я выглядела почти так же. На самом деле, насколько мне известно, я всегда выглядела именно так. Значит, все случилось до моего рождения или вскоре после него. У Гильдии собирателей есть для моего недуга – как и для любого другого – латинское название, и, похоже, случившаяся со мной перемена наиболее распространена – хоть слово и кажется неуместным – среди снабжающих печи Дадли углежогов из лесов, что лежат в направлении Уэльса. Не правда ли, такое ремесло не кажется связанным с эфиром? Да и с гильдиями тоже? Но факт есть факт, и любое заклинание может обернуться против заклинателя.
– Вы были всего-навсего ребенком.
– Так что, возможно, дело в моей матери. – Она помолчала. – В те дни гильдии платили хорошие деньги за таких, как я, – новых и достаточно молодых, чтобы их можно было обучить и использовать. Я слыхала, что некоторые семьи, оказавшись в отчаянном положении… устраивали несчастные случаи. Но не знаю наверняка. По крайней мере, меня не сожгли в печке и не выкинули в снег. Вероятно, стоит сказать спасибо…
Место семьи и родного очага в воспоминаниях мистрис Саммертон занимал странный дом, в котором она провела детство. По сути, он был тюрьмой, однако редкие прохожие, забредавшие в глушь, где располагалось заведение, вряд ли что-то понимали. Как ей в конце концов предстояло выяснить, дом находился на лесистой окраине великого Оксфорда и был построен в предыдущем веке специально для изучения подменышей. Особняк с решетками на окнах и засовами на дверях, потайными ходами, люками и просверленными в стенах смотровыми отверстиями к моменту прибытия мистрис Саммертон давно пустовал, и ее первыми воспоминаниями были запах сырости и приглушенное бормотание, доносившееся непонятно откуда.
– Не знаю, слышал ли ты такие теории, Роберт. Дескать, маленький подменыш, каким была я, начнет говорить на истинном эфирном языке, если останется в полном одиночестве.
В том доме за ней ухаживали надзирательницы в накрахмаленных платьях, перчатках и даже масках – из опасения, что она причинит им какой-то не поддающийся описанию вред, – но по мере того, как мистрис Саммертон взрослела, случались целые сменницы, на протяжении которых она не видела ни души. Каждое утро на ее столе появлялась еда. Загадочным образом менялось постельное белье. Как ни странно, ей казалось, что именно обычные люди владеют магией.
– Однако я и впрямь была странной и опасной, – продолжила она, – ибо моя малая сила похожа на своеобразное безумие. Меня вечно обдувают ветры невозможного – мысли, идеи, ощущения. Мелочи завораживают до одержимости, а обычные жизненные вопросы часто кажутся туманными, как дым… – Мистрис Саммертон выдержала паузу: вытряхнула пепел из погасшей трубки, погладила пальцами-прутиками испятнанную слоновую кость. Она по-прежнему была без очков, и ее глаза, когда она вновь посмотрела на меня, походили на отблески солнечного света на зимних полях. – Как же мне все это объяснить, чтобы ты понял, Роберт?
Но я понял. Я ощутил. Пока мы шли вдоль Уити, я слышал приглушенные голоса в том оксфордском узилище – они были громче, чем шум реки. По ночам мистрис Саммертон грызла остов кровати, раскачивалась, сидя на корточках, стонала и выла. Она ела пальцами, даже когда ей неоднократно приказывали так не делать, предпочитала все сырое и окровавленное и выучила непристойности, которые надзирательницы бормотали под масками.
