Бэра туго перевязала ему руку повыше локтя оленьими жилами, и Лекэ стало немного легче. Он даже хотел отправиться к стаду, но Бэра не пустила и чуть свет сама уехала в тундру. Когда она на второй день вернулась, Лекэ был так плох, что едва узнал свою жену. Он метался в жару, терял сознание, бредил, и Бэра была бессильна ему помочь.
Тогда она решила везти его к доктору.
Быстро бежали олени, брякая жестяными колокольцами, и этот звон отдавался болью в сердце Бэры.
Лекэ лежал на спине, вытянувшись вдоль нарты, и сквозь смерзшиеся ресницы смотрел на зарю. Он тяжело дышал, и пар от дыхания, замерзая, ложился инеем на жестких, колючих усах и узкой бородке. Его бросало то в жар, то в холод. Когда он начинал ворочаться, Дарпэк, сидевшая у изголовья отца, крепко обнимала его своими короткими ручонками и говорила шепотом:
— Лежи тихо, отец, скоро приедем…
Она доставала из-под теплого меха флягу с чаем, давала отцу отпить два-три глотка и рукавом своей меховой кухлянки вытирала ему потрескавшиеся, посиневшие губы.
Дорога заняла весь день. Когда, наконец, вдали показался поселок, там в домах уже горел свет. И это была последняя дорога Лекэ. Через три дня, не приходя в сознание, он умер от заражения крови.
Перед тем как уехать обратно в стойбище, Бэра зашла в поселковый Совет посоветоваться, как дальше жить. Председатель сельского Совета Кастэкан приходился сродичем Бэре.
— Пасти большое стадо трудно тебе, — сказал Кастэкан. — Оленьи кочевки, сама знаешь, долгие: от снега до снега… Да и девочка у тебя. Попрошу директора интерната, чтобы взял Дарпэк в интернат, а тебя туда же уборщицей или поварихой устроим. Согласна?
Бэра посмотрела на Кастэкана тихими, печальными глазами и ничего не ответила.
«Наверно, председатель прав», — думала она и в душе была ему благодарна за участие, но ей было страшно изменить свою привычную жизнь.
— Около своих детей будешь, — продолжал Кастэкан. — Все равно через зиму девочку надо в школу отдать. Тогда одна останешься…
В это время прибежали Гарпани и Дарпэк.
— Мама, — сказал сын, — Дарпэк хочет со мной остаться. Дядя Кастэкан, можно так, чтобы моя сестренка со мной в интернате жила?
— Если мама твоя согласна, попросим Петра Федоровича, чтобы оставил ее…
Дарпэк, перехватив печальный взгляд матери, подошла в Бэре, прижалась к ней…
— Я маму одну не оставлю…
Наступило молчание.
Гарпани растерялся. Переводил испуганные глаза с сестры на мать, потом на Кастэкана, не зная, что ответить.
После короткого молчания Бэра сказала:
— Оставайся с братом, доченька…
Днем она уехала в стойбище. Всю дорогу думала о том, что скоро наступят мартовские метели и оленей надо будет перегнать в сопки. Потом придет весна — и, значит, новая кочевка. А летом, когда вся тундра загудит от комаров и гнуса, надо угнать оленей еще дальше, к морю…
Такие кочевки ей не по силам. Да и от детей уходить не хотелось. Если бы Гарпани с ней был, тогда другое дело. Но сын и после школы не захочет к оленям вернуться. Захочет поехать в город, дальше учиться.
Пожив неделю в стойбище, она отправилась к бригадир Азмуну, попросила его, чтобы приехал принимать оленей, потому что она, Бэра, перебирается жить в поселок.
…Незаметно бежали годы. Одна зима сменяла другую, и былое горе постепенно улеглось в сердце Бэры. Но она не забывала мужа. Когда выдавалось свободное время, она приходила на его могилу и, как с живым, разговаривала с ним: рассказывала ему о себе, о детях, об оленьих кочевках, словно верила, что муж слышит ее.
Подросли дети. Гарпани возмужал, вытянулся, стал юношей. Дарпэк, хотя и не вышла ростом, но по уму и способностям далеко обогнала своих сверстниц. Бывало, учительница из-за простуды не приходила на уроки — ее заменяла Дарпэк. И ученики, к удивлению Петра Федоровича, сидели тихо, не баловались, слушали ее. Наверно, поэтому заветной мечтой Дарпэк было стать учительницей.
А Гарпани готовился в пилоты.
В те редкие дни, когда в поселок прилетал почтовый самолет, Гарпани как одержимый бежал три километра на посадочную площадку и проводил время с летчиками. Он помогал им заливать в бак горючее, расчищал от снега взлетную полосу, а однажды улетел с ними в районный центр и застрял там из-за пурги на целых пять дней.
Когда в интернате хватились Гарпани, подумали, что парень попал в пургу и заблудился. Начались поиски. Хорошо, что Кастэкан догадался позвонить в район.
В конце концов он своего добился. Поступил в летную школу. Когда от него приходили письма, Дарпэк прибегала к матери, усаживала ее рядом с собой и громко, не торопясь, читала.
Недавно брат прислал фотографию: сидит в кабине учебного самолета в кожаной на меху куртке и в шлеме, положив на штурвал руки. «Это я перед вылетом», — подписал Гарпани на карточке.
Но лицо матери почему-то не выражало радости.
— Что с тобой, мама?
— Скоро и ты, дочка, уедешь, я тут одна останусь.
— Я тоже часто писать буду тебе. И карточки свои присылать буду. А когда стану учительницей и меня пошлют в какую-нибудь дальнюю школу, ты, мама, ко мне приедешь…
— Ждать долго, дочка, не доживу, наверно.
Слова Бэры испугали Дарпэк.
