Любил помогать Егорушка Марте по хозяйству. Когда она в школе, он придет, принесет дрова, растопит плиту, вскипятит в чайнике воду. Часто он добывал у охотников для Марты жирные куски оленины, уверяя ее, что мамка прислала.
— Я очень люблю тебя, Егорушка, — однажды сказала Марта, совершенно растроганная его добротой.
— Верно говоришь? — счастливо заулыбался Егорка.
— Верно, Егорушка! — ответила она, подумав, что сейчас он непременно спросит, а как же Павлик, ведь Павлика она тоже любит, но вместо этого, все еще сияя улыбкой, он пообещал:
— Завтра чуть свет за почтой поеду, письмо от Павлика привезу, что-то давно писем от него не было.
С этого вечера Марта еще больше привязалась к Егорке и, когда он долго не приходил, очень тосковала. По молодости лет ему не было знакомо чувство ревности, и каждый раз, когда он привозил письмо от Павлика, то радовался вместе с Мартой. Она привыкла видеть в Егорушке чистого, бескорыстного друга, каких она еще ни разу не встречала на своем пути, и ей всегда было хорошо с ним... Но, видимо, в душе Егорки, как недавно заметила Марта, что-то изменилось.
«Пусть не приходит больше», — подумала она, но тут же отвергла эту мысль, считая ее несправедливой и жестокой.
А почтальон тем временем уехал в Тальниковый. Выдалось ясное, солнечное утро с сухим, крепким морозом. Такие дни, когда тепло чудесно сочетается с холодом, бывают только на дальнем Севере. Ослепительно сверкали снега на вершинах гор. Деревья, облепленные мохнатыми хлопьями, стояли на всем пути, как гигантские свечи. У Егорушки было светло на душе. Когда солнце к двенадцати часам поднялось еще выше и заспешило отдать свой скупой запас тепла и света, Егорке даже стало жарко. Он снял меховой капюшон и долго ехал с непокрытой головой, не чувствуя мороза.
Всю дорогу до Тальникового почтальон, как всегда, думал об одном: привезет ли он и на этот раз счастливую весточку Марте. Он давно считал, что для нее нет ничего радостней, чем получить письмо от Павлика Вересова, и поскольку это отчасти зависело и от него, Солодякова, он старался изо всех сил. Он был страшно доволен, что среди десятка писем, которые он уже привозил ей, не было ни одного плохого.
Так и жил все это время Егорушка Солодяков счастьем русской учительницы...
Он приехал в Тальниковый под вечер и очень обрадовался, узнав, что почта уже приготовлена и можно, не задерживаясь, сразу отправиться обратно. Он взял пачку писем и, ловко перебирая их пальцами, пробегал глазами адреса. Когда взгляд его упал на конверт с фамилией Марты, Егорка от неожиданности вздрогнул. Он подбежал к окну и стал рассматривать письмо на свет. Чем внимательнее он вглядывался в номер полевой почты, тем тревожнее становилось у Егорки на душе. Цифры «3636» прыгали, мелькали перед глазами. То ему казалось, что тройка стала на место шестерки, то шестерка — на место тройки. Он протер рукавом глаза, и только тогда убедился, что это была старая полевая почта Павлика, так знакомая ему, Егорке, но почерк на конверте был чужой. Кто-то другой писал Марте из воинской части, где Павлик воевал.
Егорка быстро собрал письма, наспех засунул их в мешок, завязал потуже, взвалил на плечи и решительно зашагал к выходу.
С тяжелым чувством поднимал он оленей. Ему показалось, что они встают лениво, нехотя, и выражение глаз у них такое, словно они говорили: «Переночуем, Егорушка, в Тальниковом, ну куда нам теперь спешить...» Да и сам Егор понимал, что спешить ему теперь не нужно, что никогда не поздно сообщить Марте худую весть — он ничуть не сомневался, что с Павликом случилась беда, может быть, он убит, и командир части сообщает об этом Левидовой.
Топорков вышел провожать Егора и, глянув на багровый горизонт, предупредил:
— Смотри, Егор, как бы пурга не застигла!
— Ничего, товарищ начальник, проскочу, олени у меня быстрые... — упавшим голосом ответил Егор.
Закат действительно пылал очень ярко. Багровые краски разлились по всему дальнему горизонту. И хотя зимняя природа была полна тишины и смирения, опытный глаз северянина по самым незначительным приметам улавливал близость пурги. В другой раз Егорка не поехал бы на ночь глядя обратно в Вилюй, переждал, а нынче, испытывая сильнейшее желание хотя бы на короткое время остаться одному, заторопился. Дорога длилась обычно часов пять-шесть по безлюдным, необжитым местам, среди высоченных гор и девственной тайги...
Егор ни разу не брал в руки остол, не свистел на оленей своим лихим неподражаемым свистом, который всегда подбадривал рогачей. Они шли быстрым шагом, перебирая тонкими мохнатыми ногами, звонко постукивая копытами по твердой, почти ледяной тропе. Порою они сами переходили на легкий, неторопливый бег, и Егорка притормаживал нарты ногой, словно хотел, чтобы дорога длилась как можно дольше.
Занятый своими думами, Егор не заметил, как сгустились сумерки. Почти отпылал закат, лишь слабые всполохи держались над горной грядой, покрытой потемневшим снегом. Но недолго длились и сумерки. Из-за леса выплыла полная луна, и вокруг стало светло, как днем.
