Мне понравился Оненко, простодушный, по-стариковски степенный, его мягкая, с «цоканьем» речь, с множеством уменьшительных. Его карие глаза смотрели из-под кустистых бровей насмешливо-ласково, свидетельствуя о доброте души пожилого ульча.
Порфирий же был горяч, порывист. На его круглом, крепко загорелом лице с едва приметной скуластостью блестели большие черные глаза, жадные, казалось, до всего. Увидав у меня складную карту Дальнего Востока, он долго, внимательно рассматривал нанесенные на ней горы, реки, долины и очень обрадовался, когда нашел свой родной Амур.
— Ты, Порфирий, в школе учился?
— А как же! — воскликнул он. — Семь классов прошел.
— А книжки читать любишь?
— Почему нет. Мне Нина Петровна, техник наш, книжечки читать дает.
— Какие же ты книги любишь?
— Такие, где герои войны есть. Очень мне книжечка «Звезда» понравилась. Пять раз читал, и все интересно. Жаль, что все герои войны в этой книжечке погибли...
— На то и война, — сказал Колесник.
Я достал из походной сумки томик стихов Михаила Светлова.
— Возьми себе на память, Порфирий.
— Стихи? Это все равно как песни, да?
— Когда стихи на музыку переложат, их поют, как песню. Вот тут «Каховка» есть. Ее везде поют.
— «Каховка»? Ой, ее много раз Нина Петровна пела. Помнишь, дядя Петр, как она по вечерам пела? — И, посмотрев на меня, спросил: — Хочешь, я тебе свою песню спою?
— Собственную?
— Угу!
— Спой, мы послушаем.
Он закрыл глаза, обхватил руками колени и, слегка раскачиваясь, запел на ульчском языке. Потом, при помощи Порфирия, я перевел песню на русский.
— Вот и все, — сказал Порфирий вставая. — Пора на Тихое озеро, а то, видишь, уже вечер.
За разговорами мы и не заметили, как за лесом стало садиться солнце.
Вниз по Чуйке идти было легко. Река, отражавшая закат, не так густо кишела рыбой, как прежде. Оненко объяснил, что к вечеру кета замедляет ход, а ночью вообще останавливается. Но с первыми проблесками утренней зари снова движется густо.
— И вся она пойдет в Тихое озеро?
— Которая в озере родилась, та и пойдет. А которая дальше, в лесных проточках, в свои же проточки вернется. Рыба кета свой родной дом хорошо знает...
А Порфирий начал расхваливать Тихое озеро.
— Эх, вы бы зимой к нам приехали. На лебедей поглядели бы. Со всего света, наверно, на наше озеро лебеди слетаются.
Оказывается, в самую лютую зиму, когда пурга наносит огромные сугробы и невозможно выйти из дому не заблудившись, на Тихом озере кипит жизнь. Стаи лебедей, выгнув длинные тонкие шеи, величаво плавают на зеркальной воде. Они купаются, плещутся, разбрасывая сверкающие брызги. Вечером, перед заходом солнца, распустив над водой крылья, они перебирают каждое перышко, протирают его клювом и ополаскивают водой.
На Тихом озере, по словам Порфирия, можно услышать лебединую песнь, которую старый лебедь поет один раз — перед смертью. Спев ее, лебедь вытягивает шею, устало хлопает крыльями, потом падает грудью на воду и затихает. В это время вся белая стая окружает старика плотным кольцом, прощаясь с ним.
— Прошлой зимой я выстрелил в лебедя, — признался Порфирий, — и так жаль мне его после стало, так жаль. Он несколько минут плескался, глотал открытым клювом воздух и, веришь — нет, перед смертью запел. «Зачем, — думаю, — такую красивую птицу убил?» И, знаешь, от жалости я заплакал. После слово себе дал: больше не трогать лебедей. Я даже, веришь — нет, песню ему сложил,
— Спой ее, Порфирий, — попросил я.
— Нет, эту не буду петь, — решительно сказал юноша, — вспоминать больно.
Примерно через час-полтора мы вышли в узкую протоку, которая соединяет Чуйку с Тихим озером.
А вот и озеро.
