Она отложила мастерок и с интересом разглядывала Сойгора. Ей вспомнилось, как однажды Инка Ряпушкина рассказала веселую историю: последний нанайский шаман пришел к Буренцову и стал просить, чтобы его устроили на какую-нибудь работу. И парторг предложил старику поступить сторожем на склад.
— Что смотришь? — спросил старик. — Наверно, я тебе интересный? — И его маленькие глаза под припухлыми веками сузились еще больше.
— Вы, Аким Иванович, очень добрый человек! — вырвалось у Майи.
— Чего там! — махнул рукой старик, подавая ей последние два кирпича. — Все, кончились!
— Больше нам и не требуется! — ответила Майя. — Скоро смена придет...
Сойгор достал из кармана трубку, неторопливо набил ее табаком и, подумав, сказал:
— Однако твои кирпичи крепко лежать будут, верно?
— На века! — засмеялась Майя.
Стало светать. Белый морозный туман плыл над рекой. Ветер гнал его в сторону горного хребта, который выступал из-за леса, притихшего под снеговым покровом. На горизонте еще одиноко висел побледневший серп луны, но он уже таял в лиловой полосе утренней зари.
— Какой день будет, Аким Иванович? — спросила Майя. К ней вернулось хорошее настроение. Она почти не чувствовала усталости, как и мороза, который к утру стал еще крепче.
— Тихо будет, солнце будет, — сказал Сойгор и стал спускаться с лесов.
В это время, запыхавшись, наверх побежала Инка, чуть не сбив старого Акима. Он не успел посторониться, как Ряпушкина уже взлетела на четвертый этаж, где стояла Гриневич, осматривая новую «капиталку».
— Ну как не стыдно, Майечка! — закричала она. — Даже не разбудила меня!
— Ты так спала крепко, что мне жаль было будить тебя, — стала оправдываться Майя. — А если тебе очень хочется на лесах поработать — пожалуйста. Пока еще смена не пришла, давай начнем тот угол выкладывать.
Было шесть утра. До прихода смены оставалось ровно два часа. Просто ради Инки Майя решила остаться на лесах. Размешала мастерком раствор, показала Ряпушкиной, как нужно класть кирпичи, и та, забыв про стужу, голыми руками начала кладку. Через десять минут руки стали у Инки как деревянные.
— Нет, Инночка, так не годится. Сбегай вниз, погрейся у костра и рукавиц больше не сбрасывай. В них приловчись кирпичи класть.
— Конечно, приловчусь, — упрямо говорила Инка, уже совершенно не чувствуя пальцев на руках.
Время бежало незаметно. Когда ровно в восемь заступила смена, девушки, увидав на лесах Инку, подумали, что она все же добилась своего — поступила в бригаду каменщиков — и очень обрадовались.
— Молодец! — похвалила Долотова. — Не боги горшки обжигают.
Инка улыбнулась.
— Жаль, не могу больше, — сказала она. — В контору надо.
— Так ты временно к нам?
— Временно, — закивала головой Инка.
Она прибежала в контору, быстро сняла пальто, стащила резиновые ботики вместе с туфлями, придвинулась близко к пылающей печке.
В это время зашел Буренцов. Заметив, что Инка, вся окоченевшая, жмется к теплу, сказал:
— Все-таки, Инка, ты у нас совсем слабенькая: пробежала от общежития до управления и уже продрогла. И еще хочешь на леса, в каменщики!
— А вот и нет! — ответила она с обидой. А о том, что была на лесах, умолчала.
Работы у Ряпушкиной хватало обычно до обеденного перерыва. Остальное время она сидела у окна, подперев кулачками лицо, и тоскливо глядела на Береговую улицу, где в обледенелых лесах стояли новые дома. Она видела, как Коля Сойгор управляет краном, опуская и поднимая стальную стрелу. Она видела Надю Долотову и Майю Гриневич на лесах четвертого этажа и с завистью смотрела, как они красиво и ловко выкладывали высокий угол дома. И чем дольше следила Инка за подружками, тем больше чувствовала себя одинокой. Это ощущение одиночества она временами испытывала с такой остротой, что готова была разреветься.
Она жаловалась нанайке-уборщице, выгребавшей золу из печки:
— Да, Глафира Петровна, незавидная моя судьба! Вековать мне за этой машинкой!
Глафира Петровна Бельды не очень понимала, о чем говорит Инка, и ее морщинистое, почти каменное лицо с трубкой в зубах решительно ничего не выражало.
Однажды Инка из окна заметила, как поднялись на крутой берег реки рабочие с пилами и топорами. Распоряжался ими здоровенный парень в белом полушубке и в пыжиковой шапке-ушанке, поразительно похожий на киноартиста Андреева. Оглядев раскидистые тополя с голыми, густо запушенными снегом ветками, рабочие о чем-то между собой заспорили. Потом парень, видимо бригадир, с размаху рубанул топором по основанию самого высокого тополя, и по этой отметине рабочие принялись пилить. Вскоре дерево наклонилось, рухнуло на мерзлую землю.
Инка вскрикнула, закрыла глаза.
Она вспомнила, что до поздней осени стояли эти чудесные деревья в густом зеленом уборе. Они и росли из одного материнского корня, как три родных брата. Инка частенько приходила сюда, садилась в прохладной тени и часами глядела на широкий Амур, розовый от сказочного заката.
И тут приходят бессердечные чужаки какие-то, которым ничего не дорого, и с удивительной легкостью на виду у всех рубят эти замечательные вековые деревья.
