Едва высота достигла двухсот метров, вошли в тучу, которая, казалось, поглотила машину. Исчезла видимость. Тарзанов прибавил обороты. Привычный гул пропеллера не только не усилился, а стал глохнуть, словно туча запуталась в лопастях винта и мешала ему вертеться. Пробив наконец тучу, пилот круто развернулся, вышел над темно-багровыми кострами и в сплошной снеговой крупе полетел над бушующим морем. Среди темных скал, в кипении волн не сразу удалось найти плашкоут. Медведев толкнул плечом дверцу кабины и, уцепившись руками за бортики, высунулся по грудь, но шквальный ветер ударил в лицо. Так несколько раз подряд. После четвертого или пятого захода наконец увидели плашкоут. Люди на палубе, взявшись за руки, стоят по колено в воде, что-то кричат пилотам, но гул пропеллера заглушает их голоса.
Теперь предстоит самое трудное: сбросить веревочный трап и по очереди «перенести» матросов на берег, где горят костры. Как только над плашкоутом повисла лестница, за нее ухватилось несколько человек.
— Отставить! По одному! — кричит им Медведев. Но матросы держат трап, ожидая, что машина вот-вот оторвет их от палубы и поднимет в воздух. — По одному будем снимать! Остальные отпустите трап! Быстро! Не задерживай! — Медведеву до слез обидно, что люди не понимают его и из-за этого приходится терять драгоценные минуты.
Но вот четверо матросов отбегают в сторону, а пятый, оставшийся у трапа, быстро просовывает руки до самых подмышек через веревочную перекладину.
Тарзанов разворачивается, набирает высоту и с попутным ветром летит к кострам. Они кажутся в этой кромешной мгле из дождя, снега и тумана слишком далекими, хотя в другое время, при нормальной видимости, до них просто рукой подать.
Меньше чем за час были сняты с баржи и «перенесены» на берег четыре человека. Но всякий раз, ложась на обратный курс, Тарзанова охватывало тревожное чувство. Ему почему-то казалось, что он не найдет на прежнем месте плашкоута, что его уже сорвало с якоря и разбило о ребристые скалы. Рискуя сам напороться на них, он проходил бреющим, до боли в глазах напрягая зрение, и, к радости своей отыскав баржу, быстро сбавлял обороты. В считанные секунды Медведев сбрасывает трап и, как только кто-нибудь из матросов повисает на нем, сигналит:
— Летим, командир!
После восьмого рейса Тарзанов не на шутку встревожился: «А сколько там еще человек на плашкоуте? Хватит ли горючего, чтобы вот так летать за каждым?»
— Сколько еще осталось на барже? — крикнул он матросу, когда тот спрыгнул с лестницы.
— Без меня еще пятеро!
— Значит, всего тринадцать?
— Тринадцать!
— Худо, брат!
На самом же деле Тарзанов был далек от суеверия и меньше всего испугался «чертовой дюжины». Его тревожил расход горючего.
Десятый рейс был самым тяжелым, самым опасным. Только пилот начал заходить над баржей, ветер достиг ураганной силы. Вертолет попал в самый центр циклона. Его резко подбросило, потом кинуло в пропасть и, казалось, вот-вот поставит стоймя на руль. Начал захлебываться мотор. Привычный гул винта неожиданно затих. Как ни пытался Тарзанов выровнять машину, ему это долго не удавалось. Наконец он вырвал ее из сумасшедшего вихря и сразу же пошел на снижение. Но в эту минуту бушующий вал обрушился на плашкоут и, казалось, похоронил его под собой. С тяжелым сердцем пилот пролетел почти над самой водой. И тут случилось чудо: баржу вытолкнуло вверх, чуть ли не навстречу вертолету.
— Быстро, трап!
Следующие два рейса прошли сравнительно спокойно. Стал тише ветер. В горловине улеглись волны. Плашкоут перестало болтать.
А вот последний, тринадцатый рейс снова доставил много тревог. Горючего на дне бака остались капли. Они уже не питали мотор. Понимая, что и так слишком рисковал, Тарзанов подумал: не слетать ли на заправку? Но на это уйдет столько же времени, сколько на полет к плашкоуту. Как быть?
В это время раздался голос техника:
— Летим за последним!
Когда тринадцатый матрос повис на веревочном трапе, Тарзанов умудрился сделать прощальный круг над плашкоутом, который уже едва держался на якоре...
Произошло это в конце февраля, а стало известно в городе только в апреле. Вертолетчики решили не докладывать начальству о том, что пошли на риск и нарушили инструкцию — святая святых авиаторов.
Однако спасенные от гибели портовики молчать не могли. И слухом, как говорят, начала полниться земля.
Когда 18 апреля 1963 года пилоты случайно услышали по радио Указ Президиума Верховного Совета о награждении их орденами «За мужество, отвагу и высокое летное мастерство», к радости, которую они испытали, прибавилось и чувство тревоги.
Диспетчер, прибежавший поздравить, сказал:
— Видать, хлопцы, победителей не судят!
— Погоди радоваться, — сказал Тарзанов, — в авиации судят. — И чуть было не признался, что все это время ему не давала покоя мысль о том, что в один прекрасный день начальник все-таки хватится и лишит прав пилотирования самое меньшее на год. И это было бы жестоким наказанием для Тарзанова».
