И здесь, в этой глухой сибирской деревеньке, пока японец набирался сил, селяне то и дело приходили взглянуть на него, переброситься словом, но теперь Денбей уже мог рассказать им о себе, о своей удивительной стране, раскинутой на островах, где почти никогда не бывает зимы.
Весна в том году пришла неожиданно рано. В несколько дней с полей согнало весь снег, вздулись реки, и, за одну ночь освободившись от льда, они так далеко вышли из берегов, что и думать нечего было о том, чтобы пуститься в дальнейший путь.
Почти месяц прожили Софронеев и Денбей в деревне, и только в начале июня, когда немного спала вода, купив лодку и наняв гребцов, отправились вниз по широкой, быстрой реке.
Нескончаемой, почти вечной казалась японцу дорога до русской столицы. С тех пор как выехали из Якутска, сменились три времени года, а конца пути все еще не было. Жаркое лето, правда, пришлось Денбею по душе, и, к удовольствию Ивана, японец чувствовал себя бодро, много ел и даже не отказывался от чарки водки, которую иногда подносил ему Софронеев.
Но вскоре пришла осень, и зарядили холодные дожди. Раскисший сибирский тракт обезлюдел, и надеяться, как прежде, на оказию было трудно.
Опять начались долгие сидения в деревнях, и неизвестно, сколько времени длились бы эти вынужденные сидения, если бы не новый приказ из Москвы — на этот раз иркутскому начальству: всякими средствами ускорить доставку иноземца из Японского государства.
Как дальше свидетельствуют исторические документы, без месяца год длилась дорога из Якутска в Москву.
«1702 год, генваря в 8 день... присланного из Якуцкого иноземец Денбей ставлен перед великого государя в Преображенском, и великий государь приказал его, Денбея, в Москве учить русской грамоте, где прилично, а как он русскому языку и грамоте навыкнет, и ему Денбею, дать в научение из русских робят человека 3 или 4 — учить их японскому языку и грамоте. А о крещении в православную христианскую веру дать ему, иноземцу, на волю, и ево, иноземца, утешать и говорить ему: как он русскому языку и грамоте навыкнет и русских робят своему языку и грамоте научит — и ево отпустят в японскую землю. А ныне ему, иноземцу, пока он в Москве будет, давать своего великого государя жалованье на корм и на одежу по небольшому, чем ему пронятца...»
Спустя полгода Петр уже запрашивает Приказ артиллерии, где находился Денбей: «...отписать в Сибирский Приказ Японского государства иноземец русскому языку и грамоте научен ль, и своему языку и грамоте робят сколько человек выучил и ныне учит ли?»
По просьбе Петра Денбей составил подробную «скаску» о своей стране, о которой в России тогда почти ничего не знали, и это, как предполагают, было первое достоверное сообщение о Японии.
Как и было обещано Петром, Денбею, после того как он обучил русских ребят, предложили вернуться на родину, но японца страшно пугала обратная дорога длиною в год, особенно лютые сибирские морозы, и он пожелал остаться в Москве.
Через год Денбей крестился, взял русское имя Демьян Поморцев (не забыл, как называла его ласково «Демьянушкой» добрая женщина в Сибири) и поступил учителем японского языка в учрежденную Петром школу толмачей...
...Все более настойчивыми становятся требования Петра о быстрейшем разведывании «Носа Камчатские земли в море и островов», а также и Японии: «...какими путями в сии земли проезд... и могут ли жители онной иметь дружбу и торговлю с русскими».
В наказе, который, в свою очередь, дает якутский воевода казачьему десятнику Василию Савостьянову, посланному «на службу в Камчатку», прямо говорится: «И домогатца ему всякими мерами... чтобы учинить с Японским государством меж русскими людьми торги немалые... И приложить тщание о сыску иных народов богатых, которые реки в Море-Окиан Восточный впали и живут на островах, и проведывать про них ласкою, и учинить с ними дружбу и торговые промысла. И про те народы всякую ведомость имать: какие у них товары и богатства, и что им из Сибири годно, каких товаров, и про их правление и силу, и оружие, и обычай, и всякие их поступки, и под чьею они властию, и от камчадальского пути с которой стороны из Якуцка до тех островов ближе чертеж особый учинить».
Все чаще стали возникать на Камчатке среди зачьей вольницы бунты против правительственных чиновников и приказчиков, которые, взимая с местных жителей ясак, немалую толику утаивали от государевой казны, присваивали себе.
Зачинщиками одного такого бунта были землепроходцы Данило Анцыферов и Иван Козыревский.
Для усмирения бунтовщиков из Якутска был послан «государев человек» Петр Татаринов. Однако в наказе, который дал ему воевода, специально оговаривалось: «...чтобы зачинщиков всякой смуты смертию не казнить и служилым наказания не чинить, если они заслужат прощение... открытием новых землиц».
Данило Анцыферов и Иван Козыревский, виновные не только в смуте, но и в том, что подослали к Атласову убийц, вызвались «заслужить вины свои в приискивании морских островов и проведании Японского царства».
