Он, как всегда, быстро развел костер, сделал из хвороста ложе, а мне отдал свою барсучью шкуру для подстилки, и мы улеглись. Всю ночь, ни на минуту не прерываясь, снился мне странный сон: в светлой от лунного сияния реке стоит молодой изюбр с удивительно красивыми, как у девушки, темно-карими глазами и глядит на меня с укором.
И я вспоминаю, что точно такие же глаза были у нанайки Алги, подставившей сердце под пулю охотника ради спасения своего Кянду...
А. А. Фадееву
Знойной лиловой дымкой окутан высокогорный лес. Широкая Тымь, обычно беспокойная, казалась сегодня неподвижной. В ее посветлевшей, будто остановившейся воде ясно отражалось голубое небо, по которому медленно двигались небольшие густые облака. Навстречу им, по самой середине реки, бесшумно скользила наша легкая оморочка. Старый нивх Овка, положив на колени длинный шест, молча посасывал сильно обкуренную, давно остывшую трубку, оправленную медными ободками. Когда оморочку слегка относило в сторону, Овка брался за шест, неторопливо погружал его до половины в воду, и лодка послушно выравнивалась.
— Видишь, где живем! — сказал нивх, и его широкоскулое, в густой сетке морщин лицо посветлело. Он повел плечами, и оморочка закачалась. У Овки затекли ноги, он подгреб под колени побольше травы и, резко откинувшись всем своим коротким корпусом, придал оморочке прежнюю устойчивость.
— А Елисей Матирный, бывало, не хуже Овки на оморочке ходил. Много раз Елисей в воду падал, а после, однако, не падал! — добавил он, и его маленькие, немного выцветшие глаза сузились еще больше.
— А кто это — Матирный? — спросил я, впервые услышав это имя.
— Матирного не знаешь? — удивился нивх.
— Верно, Овка, не знаю! — признался я, чем вверг старого нивха в еще большее удивление. Он принялся сосать трубку и, вдруг обнаружив, что она не горит, быстро сунул ее в карман, как совершенно ненужную вещь.
— Как же так — все знают, а ты не знаешь? — продолжал он сокрушаться, не представляя себе, как это человек, приехавший в долину Тыми, ничего не слышал о Матирном. Овка схватил шест, быстро погнал оморочку к берегу.
— А нынче где же он, Матирный? — спросил я.
Нивх ответил не сразу. Лицо его, до сих пор открытое, с мягкой, доброй улыбкой, вдруг замкнулось, сделалось строгим, выразив глубокую душевную боль.
— Не спрашивай, после все расскажу! — ответил он тихим, печальным голосом. — Пока нивхи жить будут на Тыми, не забудут они Матирного. Ай-ай, как же ты не знаешь, надо поскорей рассказать тебе.
Оморочка на полном ходу врезалась в отлогую песчаную отмель, дрогнув своим крохотным тонким корпусом. Мы вылезли на берег, сели друг против друга на камни. Овка достал трубку, набил ее табаком, раскурил, выпуская дым через широкие ноздри.
— Слушай, пожалуйста, — начал Овка. — Было это, знаешь, давно. В то время нивхи боялись выносить золу из юрты, потому что, знаешь, развеять золу считалось все равно что жизнь потерять. А самый сильный человек в Чир‑во в то время считался шаман Пимка. Он даже с хозяином тайги Тайразань-Ызем дело имел. — При этих словах к нивху вернулось прежнее веселое настроение. Он улыбнулся, обнажив ровные зубы, крепко державшие тяжелую трубку. — Конечно, теперь стыдно так говорить, однако в то время, знаешь, было такое дело. Так ты слушай, как Матирный стал сильнее Пимки, как новая жизнь у нас в Чир‑во началась.
...В один из дней давнего лета, возвращаясь из командировки, в долину Тыми заехал инструктор райкома партии Елисей Матирный. Увидев широкую, многоводную реку, блестевшую под ярким утренним солнцем, он решил побродить по холмистому берегу, подышать свежим таежным воздухом. Устав от долгой ходьбы по горам и сильного зноя, он спустился к самой воде, присел на толстый ствол поваленного бурей дерева, расстегнул ворот гимнастерки, закурил. В это время из-за кривуна показалась оморочка, которую ловко гнал против течения молодой нивх. Он стоял в лодке во весь рост, энергично взмахивал шестом, и Матирный не мог понять, как удерживалась в одном положении маленькая, легкая оморочка.
«Я бы не сумел так», — подумал он, восхищаясь искусством молодого нивха.
— Эй, дружище, причаливай к берегу, поговорим! — крикнул ему Матирный, но тот испуганно глянул на незнакомого человека, быстро сменил шест на весло, одним рывком развернул оморочку и погнал ее вниз.
— Ну куда же ты, парень! — засмеялся Матирный, поднявшись с бревна. — Говорят же тебе, причаливай!
Молодой нивх повернул к берегу. Как только оморочка заскользила по песчаной отмели, юноша взял со дна лодки медный чайник, кружку, кожаную сумку с провизией и с покорным видом положил все это добро у ног русского.
Матирному стало не по себе. Он хотел было выругать нивха, но сдержался.
— Да ты, дружище, спятил, что ли? — произнес он с обидой. — Что я, интервент какой-нибудь, чтобы добро твое грабить? Я — русский человек, я друг тебе, понял? — Он достал из кармана пачку папирос, предлагая нивху закурить, но тот отстранился, извлек из кармана трубку.
— Вот! — сказал он, немного осмелев.
