— Тимофей Иванович поет так: «Быстрый Тумнин, родная река ороча, бежит далеко. Много пушного зверя в тайге. Много рыбы в реке. Ты, Николай Павлович, добрый друг орочей, много зим живешь с нами, много помог нам. Большую рыбу везем тебе, живую рыбу везем тебе. Кушай, пожалуйста, Николай Павлович!» — И добродушно добавил: — Тимофей Иванович всегда, что думает, то и поет…
Даша спросила:
— Кто же такой Николай Павлович? Уж очень, наверно, хороший он человек, если о нем песни складывают?
— Учитель он!
— Учитель? — переспросила Даша. — Я тоже… учительница…
— Значит, тоже человек хороший, — коротко засмеялся ороч и узкими глазами в упор посмотрел на девушку. — Если хочешь, к нам в Уську поедем. Совсем не худо у нас! Верно говорю, Василий Терентьевич?
— Верно, ама![10] — ответил голос из другого купе, и сразу же оттуда показался среднего роста стройный юноша в лыжном костюме. Обращаясь к Даше, он сказал: — Конечно, приезжайте в Уську, в наш лесной интернат. Со временем и о вас наши люди песни петь будут.
— Что вы, что вы! — смутилась Даша. — Чтобы об учителе народ складывал песни, надо заслужить. А я только-только пединститут окончила. Даже не знаю, куда меня из Совгавани пошлют.
— Оттуда далеко не пошлют, — авторитетно заявил Костя.
— Во всяком случае не дальше нашей Уськи, — добавил Василий и спросил отца: — Верно, ама?
Тот закивал головой.
Даша не стала спорить. Мысль о том, что ее в самом деле могут послать в Уську, где живут эти добрые орочи, так благодарные учителю, даже порадовала ее. Ведь сама она эвенка, и судьба ее сородичей во многом похожа на судьбу орочей. А когда в институте распределяли молодых учителей, Даша попросила, чтобы ее послали в одну из далеких северных школ.
Теперь ей захотелось побольше узнать о Николае Павловиче, — узнать, какой он из себя, с чего начал свою работу в орочской лесной школе, чем заслужил такую любовь этих людей. И она решила, что будет просить в городском отделе народного образования, чтобы ее непременно направили в Уську.
Меж тем совсем рассвело. Над тайгой поднялось солнце, с первой же минуты очень жаркое. Лес сразу наполнился разноголосым пением птиц. Небольшими стайками вылетали они из зарослей и кружились в воздухе. А иглохвостые стрижи, быстро набрав высоту и сделав несколько стремительных кругов, не сбавляя скорости, ринулись к реке, заскользили по ее гладкой поверхности и с жадностью стали зачерпывать воду широко раскрытыми клювами. Напившись, они снова взмыли в небо и уже долго оставались в голубой тверди. «Значит, — подумал я, — день сегодня будет хороший…»
Кряхтя слез с верхней полки Тимофей Иванович. Он оказался ниже среднего роста, с красноватым скуластым лицом, стянутым мелкими морщинами. Его узко поставленные глаза под одутловатыми веками сонно моргали Поежившись, почесав грудь, он присел на краешек скамейки, достал из глубокого кармана штанов трубку, не спеша набил ее табаком из кожаного кисета и закурил.
— Скоро, однако, Уська? — глуховатым голосом спросил он рыбака.
— Скоро, Тимофей Иванович.
— Ладно, пускай. — Помолчав с минуту, он попросил сородича уступить место около окна. Пересел, подобрал под себя ноги, обутые в легкие ичиги. Подперев кулаками лицо, устремил в одну точку глаза и долго сидел так, занятый своими мыслями.
«Вероятно, — подумал я, — старик сейчас опять запоет». И даже представил себе, о чем будет его новая песня. Наверно, об утренней тайге, разбуженной зарей и птицами, о родной реке, бегущей рядом с поездом, о сопках, осененных свежим росистым лесом, и, возможно, опять о русском учителе Николае Павловиче…
И точно, Тимофей Иванович запел, но, к сожалению, слова новой песни были мне не понятны, а спросить Терентия Ивановича или его сына, о чем теперь пел их сородич, я просто не успел.
Промелькнул высокий домик с башенкой — полустанок. Заскрипели тормоза, сдерживая вагоны на крутом спуске. Тумнин ненадолго ушел в заросли, потом снова с шумом вырвался оттуда и забурлил на перекатах. Утренние тени отодвинулись к сопкам и стали взбираться на лесистые склоны.
Оставив справа от себя реку, поезд въехал в довольно широкую долину, на дне которой теснились бревенчатые дома.
Это была Уська-Орочская.
Василий Акунка прямо со станции ведет меня речным берегом к дому учителя Сидорова.
Утро, действительно, выдалось тихое, яркое. Тайга на горных склонах, омытая ночной росой, дышала свежестью. Каждая крона дерева, каждый куст были пронизаны солнечным светом. И через все это зеленое царство Тумнин неутомимо нес свои бурные воды к морю, огибая крутые, чаще всего скалистые выступы сопок, которые сходились вдали так близко, что река, казалось, с трудом пробивается через гулкое ущелье.
Несколько минут мы идем молча, не зная, с чего начать разговор, хотя мне хочется о многом расспросить Акунку.
— Вы, наверно, тоже ученик Николая Павловича?
— Конечно, — оживляется Василий, — мы здесь все его ученики…
Акунка перед войной окончил «лесную школу» в Уське-Орочской.
