Матирный немного смутился. Он не любил, когда его хвалили, и, вечно недовольный собой, считал, что еще мало сделал такого, за что бы можно было его хвалить. Это чувство недовольства собой особенно укрепилось в нем после недавнего заседания бюро райкома партии, на котором слушался отчет Матирного о его работе среди нивхов. Сильно покритиковали Елисея и за слабые темпы строительства нового поселка, и за плохую успеваемость людей на уроках ликбеза, и даже за то, что с большим опозданием приходят в Чир‑во свежие газеты. Присутствовавшие на бюро активисты — Азмун, Кырка, Тамара Урзюк и Мария — никак не могли понять, почему это русские ругают Матирного.
Подумать только, что сделал он за эти годы в Чир‑во, какие перемены произошли в стойбище! И вдруг — ругают его! Тамара чуть не прослезилась, жалея Матирного, а Кырка все время шепотом передавал Азмуну свое несогласие с тем, что говорят на бюро.
Когда же Матирный поднялся, тяжело передохнул и, по привычке отбросив со лба светлый вихрастый чуб, стал признаваться, что в его работе действительно есть большие промахи и что здесь правильно о них говорили, нивхи с удивлением уставились на Елисея.
Вечером, возвращаясь в Чир-во, они долго не могли заговорить с ним, все еще жалея его, хотя сам Матирный никогда не был таким веселым, как в тот вечер.
— Здорово пропесочили меня, — смеялся он, — теперь злей буду!
Мария поняла эти слова по-своему и поспешила заметить:
— Ты, однако, никому зла не делал.
А Кырка сказал:
— Лучше бы ты сюда не ездил.
— Что ты, друг мой, разве так можно! — И упрямо повторил: — Я теперь буду страшно злой! — Но, подумав, что нивхи все-таки могут его понять не так, как следует, стал им объяснять существо партийной критики: — Вот ты, Мария, Тамайку иногда ругаешь, а разве желаешь ему зла?
— Нет, конечно!
— Вот так и наша партия. Она всем нам, как мать родная. Если и ругает нас, критикует, то учит лучше работать, лучше жить.
Понятные слова Матирного дошли до сердца его верных друзей.
...Однажды, в дождливый осенний день, вернувшись с рыбалки, Матирный почувствовал себя плохо. Болела голова, душил кашель, всю ночь кидало его то в жар, то в холод. Пришел врач, осмотрел, строго-настрого приказал ему лежать, не выходить на улицу. Узнав о болезни Елисея, нивхи встревожились.
— Притомился он, — с грустью говорил Овка. — Олень и тот бежит-бежит, а отдыха ему не дашь — упадет. А у Елисея когда отдых был? Никогда не было.
Но разве мог Матирный долго засиживаться дома в самый разгар кетовой путины? Он поднялся, оделся потеплей, вышел на улицу и медленно — от быстрой ходьбы у него спирало дыхание — направился в правление колхоза. Азмун — его недавно выбрали председателем сельсовета — испугался, увидев Матирного.
— Да ты что, Елисей? Почему вышел? Народ вынес постановление дать отдых тебе, а ты на работу вышел? Нехорошо так!
— Когда это народ постановил? — грустно улыбнувшись, спросил Матирный, но Азмун заметил, что улыбка никак не идет к исхудавшему, осунувшемуся, с запавшими глазами лицу Елисея.
Азмун выдвинул ящик стола, достал оттуда бумагу и протянул Матирному.
— Напрасно решили так, — произнес Елисей. — Мне уже гораздо лучше. Разве я могу в такое горячее время дома сидеть? Скажи, товарищ Азмун.
— Ты, товарищ Матирный, столько лет учил нас работать. Думаю, две недели сами без тебя управимся. А что непонятно будет нам, придем, спросим тебя — верно?
— Это, пожалуй, верно!
— Пойдем, Елисей, провожу тебя до дому, а то ты совсем слабый, вспотел весь...
Когда в райкоме партии узнали о болезни Матирного, его вызвали в район на медицинскую комиссию. Несколько дней врачи обследовали его, и о том, что у Матирного обнаружили зачатки туберкулеза легких, сообщили секретарю райкома. Елисею сказали, что это обычное осложнение после гриппа, и советовали ехать на курорт, в Ялту.
— Да что вы, товарищи! — взмолился Матирный. — Разве я могу уехать из Чир‑во!
Но бюро райкома вынесло решение, чтобы Матирный ехал, и никакие отговорки на этот раз не помогли. Он вернулся в Чир‑во и сообщил об этом нивхам. Те не на шутку встревожились. Столько лет жил здесь, далеко никуда не уезжал, и вдруг должен уехать почти на полгода.
— Можно и здесь лечиться! — заявил Илькук. — Убьем медведя, жиру медвежьего натопим, и пей себе, пожалуйста, сколько хочешь.
— Верно, медвежий жир сильно помогает от простуды! — подтвердил Кырка.
— Что делать, было решение бюро райкома, нужно подчиниться! — сказал Матирный и тут же, поймав тревожный взгляд Тамары Урзюк, добавил: — Вы, друзья, стали грамотными, активными, дело поведете хорошо! А я, как только поправлюсь, на самолете прилечу.
— Надолго уедешь? — спросил Овка.
— На три-четыре месяца.
— Значит, всю зиму не будешь?
— Всю зиму!
Не успел Матирный приехать в Александровск, где должен был получить путевку, в обкоме партии ему показали коллективное письмо нивхов:
«Очень просим, — писали они, — вернуть нашего товарища Матирного. Очень мы привыкли к товарищу Матирному. Просим сразу же наше письмо разобрать, постановление вынести, чтобы вернулся поскорей в Чир-во товарищ Матирный...»
