Объяснить ему, как пользоваться читалкой, было не так сложно, а интернет я решила отключить во избежание нежелательных информационных поводов. Еще показала ему, как включать музыку – после долгих раздумий остановилась на Of Monsters and Men – я подумала, эти искренние и размеренные ребята интонационно подойдут ему, любящему, к тому же, все северное и скандинавское. Да, я знала, что они исландцы, но из скандинавов мне на память пришли только Him, и это был не тот вайб.
Он совершал свои первые шаги в знакомстве с техникой перед моими глазами, так трогательно оглядывался и сверял со мной каждый жест, а я наслаждалась узаконенной возможностью видеть так близко его неуверенные старательные пальцы, опущенные ресницы, тени движения на губах.
– Какая досада! – вдруг откинул он голову на спинку дивана, опустив телефон на колени.
Я насторожилась, чувствуя наравне с маленькой тревогой какой-то обнадеживающий сквознячок – все-таки он не таил свои эмоции, а готов был озвучить их.
– Что такое? – осторожно подняла на него глаза.
– Прошу прощения, я просто только что понял, что не взял ни горстки своего табаку, а отыскать такой же в нынешних… обстоятельствах думаю, надежды нет.
– Пожалуй, вы правы, – протяжно отвечала я, путаясь в противоречивых мыслях, что вызвала во мне его реплика.
С одной стороны, я немножко ликовала: если он вспомнил о такой второстепенной вещи, как табак, значит, острый стресс прошел, он понемногу осваивается и, что еще чудеснее, начинает доверяться? А я, кажется, начинаю узнавать его, такого, к которому привыкла по своим представлениям, – открытого и непринужденного. И, несмотря на то, что мне безумно хотелось угодить ему и сделать его день по возможности комфортнее, гораздо более значимым представлялось помочь по-настоящему – приложить усилия, чтобы он бросил курить, например? Ведь потребность исполнить любое его желание на самом деле совершенно эгоистична, мне просто на глубине хочется быть для него удобной и хорошей, чтобы заслужить что-то, а ничего подлинное так не работает. Но и здесь меня останавливало сомнение: кто я такая, чтобы указывать ему, и не слишком ли много пытаюсь на себя взять? В общем, следующая реплика далась мне нелегко.
– …Меня удивляет, что ваш доктор Нордстрем – он же прогрессивный человек, неужто никогда не говорил вам о том, что курение вредит здоровью?
– Нет, он лишь рекомендовал не употреблять кофе и вино, а по утрам обтираться мокрым полотенцем.
Вот зачем он это сказал? Его невозмутимый тон еще живее обрисовал в моем воображении картину утренних процедур, которые будут теперь проходить, черт возьми, в моей ванной. Кажется, мозг совершил слишком много операций за сегодняшний день и вместо стратегических решений был способен подкидывать мне лишь соблазнительные сюжеты. Я закусила губу от невольного смеха, пытаясь вернуть себе прежний настрой на серьезность.
– Это странно, правда, я ничего не смыслю в истории медицины – быть может, он и сам не знал. Ладно. Сколько вы выкуривали в день примерно?
– Да, собственно, одну сигару после обеда, оттого и теперь чувствую себя непривычно, лишившись этой возможности.
– Хорошо, пойдемте, давайте попробуем, – решительно проговорила я, увлекая его за собой.
Он, как-то легко покорившись и ничего не спрашивая, последовал за мной на балкон.
Мы прошли сквозь комнату, где теперь предстояло обитать мне, и я запоздало заметила ворох постельного белья и вещей, который торопливо кинула на диван, и пробормотала что-то извинительное. Но его, кажется, смутило не это – я даже почувствовала, как он чуть подался в сторону от стены, где висело довольно большое живописное полотно, изображавшее совершенно лысую женщину с неестественно круглой обнаженной грудью. Стены в комнате, кроме того, были вызывающе красного цвета, и мой классический реципиент своим выражением лица перед всем этим напомнил мне маленького кота в сапогах, попавшего во дворец Карабаса. Вот он переводит смущенный взгляд на другую стену, а там его ждет «Сон» Дали. Мне очень хотелось как-то тактильно поддержать его, но я понимала, что в настоящий момент это сможет вызвать лишь отторжение. Как же нелегко мне, будучи частью этой непонятной пугающей реальности, становиться ему ближе.
– Современное искусство, вы не пугайтесь. Придется привыкнуть… хотя бы на какое-то время.
Мой бодрый тон к концу фразы сбился на почти извиняющийся.
– Зато поглядите, как тут хорошо! – мы вышли на балкон, и я призывала все духи района или даже Северного административного округа слететься сюда и сгустить под нашими окнами окраинную красоту.
– Право, это что-то необыкновенное, – наконец, нарушил он молчание – вид с девятого этажа явно его впечатлил.
Он оперся локтями о подоконник, скрестил пальцы и по-детски опустил на них подбородок, обводя завороженным взглядом открывшуюся панораму.
– Я даже не знаю, с чем это сравнить… я бывал на Иматре и думал, что там получил свое предельное представление о высоте, но там был какой-то первобытный шум и дух, а здесь… – кажется, специалист по русскому слову растерял все слова.
