– Силу? – задумалась глубоко, отошла от него, прислонилась плечом к высокому клёну. – Вон как… А я едва на ногах стою, будто сила утекает, как вода в землю уходит. Гнёт меня, воли лишает, – вздохнула горестно. – Не пугайся, нежити во мне нет, только дар бабушкин. Вот он, Светоч-то.
Потянулась к связке оберегов на своей опояске, вытянула кругляш серебристый и протянула ему. Нежата оберега не взял:
– То волховские дела. Тебе ведать, тебе решать, что за диво такое. Бабка твоя непростой была, стало быть, знала, кому давать Светоч, – чуял, что говорит верно, но знал и другое – если от Влады сила идёт, и нежити рядом не место, так это дар богов для него, Нежаты. – Владушка, ответь, будешь ли со мной? Станешь ли подмогой? Придёт время, выведу тебя на княжье крыльцо и всему Новограду прокричу, что жена ты мне.
Она голову склонила низко: колты сверкнули, косы легли на высокую грудь. Молчала долгонько, но все ж, заговорила:
– Все отдам, терпеть стану сколь надобно. Только и ты люби меня, Нежата. Люби, как тогда, в первый день. Смолчу о нас, если ты хочешь, и подмогой тебе стану. Силу волью, сколь смогу. Людей никак нельзя обездолить, твоя правда. Коли сам взойдешь на княжий стол, так и судьбы многие облегчишь.
Говорила тихо, но твёрдо, а Нежата любовался. Влада за две зимы еще краше стала, расцвела, засияла: стать гордая, лик неземной, а промеж того и голос такой, что нутро дрожит. И дурманом от нее веет, то ли сладким, то ли горьким, то ли иным каким. Разум шептал Скору, что краса ее погибельна, а сердце твердило: «Любит тебя больше себя самой».
– Люби, Влада. Того ждал от тебя, и ждать буду впредь, – шагнул и обнял, принял в себя силу, что лилась от нее щедро. – Забудь о бедах, забудь обо всем, только люби.
Потянулся к вороту шитой ее рубахи, спустил с белых плеч и ослеп: кожа золотистая, светится. Грудь высокая белая манит ласкать, а шея тонкая – поцелуев просит. Не удержал Нежата любви своей, как в омут упал и потонул в нём. Владка послушно гнулась в его руках, податливой была, нежностью дарила, как шелком окутывала. Сама руки не подняла приласкать, но вздыхала сладко, принимая любовь мужа.
И навовсе бы утянул за собой в траву, если б не громкий заливистый посвист! Нежата обернулся, прикрыл Владу широкой спиной, а никого и не приметил в сумеречной рощице. Услыхал только смех злой и обидный, а более ничего.
– Владушка, пташка, глаз тут много, ушей не меряно. Ты ступай, я после весть тебе пришлю. Слышишь ли? Ступай, сказал, инако не отпущу, – обнял коротко, ожёг губы ее нежные горячим поцелуем и подтолкнул в спину, иди, мол.
Она рубаху натянула на плечи, косы растрепанные за спину кинула и пошла покорно. Шагов через десяток обернулась и посмотрела чудно, будто только проснулась:
– Нежата, ты зарок мне давал, что на других глядеть не станешь. Не сдюжил. Знать хочу, что посулы твои сбудутся.
– Люблю тебя, как в первый день, – голос Скора дрогнул, глаза заблестели.
Влада улыбнулась в ответ – светло и счастливо – а уж потом слова кинула важные:
– До Новограда вёл меня Глеб Чермный. Просил тебе сказать, что крови не желает, уговариваться пришёл. И еще передать велел, если не перестанет князь кровь лить, сам захлебнется.
Нежата кивнул, и махнул рукой жене, та пошла и вскоре исчезла за березками. А Скор пригладил косицу, пнул сапогом пучок травы, улыбнулся и двинулся вон из рощи. Было об чем размыслить, и об чем порадоваться.
– Дядька, не жди меня. Спать укладывайся, – Глеб затянул потуже опояску, оправил богатую рубаху и притопнул сапогом.
– Куда? – сивоусый подкинулся на лавке. – Глеб, ты в своем уме? Ввечеру и один? С тобой пойду. Погоди, токмо пояс вздену, – засуетился поживший.
– Дядька, уймись. Там, куда иду, ты мне как собаке лишняя нога, разумел? – Глеб шагнул к двери. – Не опасайся, вернусь.
– Вона как… Один день в городище, а уже сыскал себе бабёнку справную? – Вадим хмыкнул глумливо, а потом лоб наморщил: – Постой-ка, ты не к жёнке ли Скоровой? Пёсий нос! Сдурел? Морда твоя бесстыжая!
– Отлезь, брехливый. Нужна она мне, как снег прошлогодний, – врал Глеб и не морщился.
С тем и шагнул из богатой гридни в темноватые по сумеркам сени, а там уж и на подворье. Вздохнул глубоко, почуял весну с ее дурманом цветущим, с теплом и близким летом. За воротца вышел, оглядел улицу широкую, да и отправился прямиком к вечевой стогне.
Шёл, ярился, пинал сапогами траву высокую, что вздумала расти опричь дороги. Знал куда идёт и зачем, а с того злился еще сильнее.
– Откуда ты взялась, окаянная? – ругался Глеб, ворчал. – Не сиделось тебе в Загорянке? Не могла иным днём в Новоград ехать?
Из проулка вышел на дорогу пёс – шерсть долгая, глаза печальные – увидал Чермного и повернул назад. Глеб остановился, ухмыльнулся невесело:
– Вот и ты стороной обходишь Волка Лютого. Ведунья безвестная и та нос воротит. А и прав сивоусый, дурень я. Зачем целовать сунулся? Ходи теперь, думки собирай в кучу.
Себя сердил, науськивал, но знал – не поможет. Крепко засела заноза, больно царапала сердце жена чужая.
