– Я все видел и все-таки ничего не понимаю, – ответил один из горожан. – Она была неподалеку от меня и, кажется, хотела выбраться из давки, что было трудно, так как толпа была густа. Я стоял несколько впереди, и, не обращал на нее внимание, а мой сосед, вот он, толкнул меня локтем и говорит: „Смотри-ка! Монах хочет увести свою любовницу. И наглые же эти черноризники!” Тут я обернулся и вижу, что какой-то монах тащит красивую женщину, а другой его товарищ локтями прокладывает им дорогу. С перепугу ли, со стыда ли, уж не знаю, но она словно онемела и не сопротивлялась, потом стала отбиваться и крикнула на помощь, своего, должно быть, дружка, потому что какой-то воин, хоть и пожилой, но еще бодрый и сильный, как буйвол, стал протискиваться к ней. Монахи тоже его приметили, один сказал другому на непонятном языке, у того что-то блеснуло в руке и оба они пропали в толпе, точно в воду канули. Женщина постояла с минуту, будто и ничего, а затем развела руками, да и повалилась. Тут подбежали мы и видим, что у нее в груди торчит кинжал. Тогда ее перенесли сюда, а тот воин исчез вместе с монахами!
Светомир нагнулся и осмотрел Туллию. Он рассудил, что рана, если и не смертельна, то, во всяком случае, опасна, так как стилет вошел по самую чашку рукояти. Сердце, хотя и слабо, но все-же еще билось и, если бы удалось привести ее в чувство, она, может быть, указала бы убийцу.
Заявив, что раненая принадлежит к свите графини Вальдштейн, которая тут же лежит в обмороке, испуганная давкой, Светомир посулил хорошее вознаграждение и просил помочь ему доставить обеих домой. Просьба была встречена радушно, а один из горожан вызвался сбегать к лекарю Бонелли и немедленно вызвать его к больным.
К этому времени толпа почти прошла. Ружена открыла глаза, но, чтобы не волновать ее, Светомир только сказал, что Туллия лишилась чувств, ушибленная в тесноте, и что он уже послал за врачом. Молодая графиня была слишком слаба, чтобы возвращаться пешком, для нее и для Туллии достали носилки и печальное шествие тронулось в путь, сопровождаемое Светомиром, негодовавшим на непонятное исчезновение Броды.
Вызванный врач прибыл почти в одно время с ними. Так как Ружена падала от изнеможения, то Бонелли распорядился уложить ее в постель, сказав, что зайдет после, как только перевяжет раненую.
Туллия лежала вытянувшись и не приходила в себя. Анна, бледная и расстроенная, смачивала водой ей лоб и виски.
– Она дышит, синьор Бонелли, но все еще в беспа мятстве. Я боюсь тронуть ее платье, так как оно прилипло к ране, – сказала она, уступая место врачу.
Лекарь осторожно разрезал корсаж и, обнажив грудь, внимательно ее исследовал.
– Рана смертельна. Она умрет, если вынуть оружие, – сказал он вошедшему Светомиру.
– Нельзя ли все-таки привести ее в чувство? Может быть, она скажет нам что-нибудь, проясняющее это непонятное убийство, – заметил тот, сочувственно смотря на безжизненное лицо Туллии.
– Попробую! Будьте добры немного приподнять раненую, пока я дам ей понюхать возбудительного.
Он вынул из принесенной связки два флакона; из одного он смочил Туллии виски и ладони, а другой поднес ей к носу. Через несколько минут дрожь пробежала по телу раненой, послышался болезненный стон, глаза ее открылись и тусклым, стеклянным взглядом обвели присутствующих. Но, очевидно, она узнала их и взор ее ожил.
– Бранкассис убил меня, – произнесла она хриплым свистящим голосом. – Он с Иларием пытался меня утащить…
У нее не хватило сил, и она смолкла, но потом, оправившись, продолжала шепотом:
– Кругом все темнеет… прощайте… благодарю всех и синьору Ружену… за добро, оказанное бедной Туллии… За вас я буду там молить Бога, а им… негодяям… отомщу…
Последние слова она произнесла неожиданно громко, и дикая ненависть блеснула в ее потухающем взгляде, но это напряжение точно пресекло жизненную нить. Голова Туллии запрокнулась, изо рта хлынула кровь, тело затрепетало в судорогах и вытянулось.
– Все кончено, – дрогнувшим голосом тихо произнес Бонелли.
Перед тем, услыхав слова Туллии, что ее убийца был Бранкассис, молодой врач вздрогнул и побледнел. Анну и Светомира имя кардинала поразило, как громом, и оба они стояли у кровати в немом изумлении.
В это время распахнулась дверь, и вошел встревоженный граф Гинек. Он только что узнал, по возвращении домой, о грустном происшествии и поспешил расспросить Светомира. В негодовании выслушал он рассказ об убийстве и предсмертных словах Туллии.
Поручив Светомиру распорядиться похоронами, он собрался уходить, но подошел Бонелли и попросил уделить ему несколько минут. Удивленный граф повел врача в свою комнату. Когда они остались одни, Бонелли с видимым волнением сказал:
– Я считаю своим долгом предупредить вас, граф, что состояние здоровья вашей невестки крайне серьёзно. Графиня Ружена отравлена и…
– Вы заблуждаетесь, маэстро Козимо! Каким образом Ружена может быть отравлена? Кем? Это невозможно, вы ошиблись, – с неудовольствием перебил его граф.
