Так как Туллия выходила редко и не одна, похитить ее не было возможности; кардинал был вне себя и ежедневно бродил вокруг дома своих жертв. В тот злополучный день оба они всю дорогу следили за графиней и ее спутниками; заметив, что Туллия отстала от других и потерялась в толпе, Бранкассис нашел случай подходящим, чтобы завладеть ею. И он, действительно, захватив ее, потащил с собой, а Иларий очищал им дорогу. Увидав кардинала, Туллия, со страху, не могла вымолвить ни слова, а народ кругом смеялся и острил на их счет; когда же она стала кричать и отбиваться, несколько человек вступилось было за нее, но кардинал крикнул им, что это – беглая монахиня, которую он тащит к начальству, и их оставили в покое. Может быть, он и успел бы увести ее, если бы их не заметил Брода, от которого уже им обоим пришлось спасаться бегством; тут-то в бешенстве, что дело сорвалось, Бранкассис и заколол Туллию, лишь бы не выпустить ее из рук живой.
– Он и теперь не может успокоиться, что все не так случилось, как он хотел, – закончил усталый Иларий, с трепетом смотря на молчавших слушателей своих.
Затем он повалился в ноги и стал молить о прощении. Но Брода, не обращая внимания на его мольбы, снова заткнул ему рот, распутал ему ноги и велел идти за ними, если он не желает отведать его кинжала.
На другой день, соседи были испуганы представившимся им ужасным зрелищем. На железном крюке, вбитом над входной дверью, вместо фонаря, качался труп монаха. Когда тело вынули из петли, в повешенном признали отца Илария, секретаря итальянского кардинала, жившего перед тем в доме. Но кто был виновником убийства, так и осталось нераскрытым, а среди смут и чрезвычайных событий, следовавших одно за другим и волновавших город, это происшествие скоро забыли.
Последняя весть, которая застала еще Гуса в замке Готлибене, была о том, что его заклятый враг, Иоанн XXIII, ныне просто Балтазар Косса, оказался его товарищем по несчастью и заключен в тех же самых стенах.
Другому, такая кара судьбы доставила бы удовлетворение, но его незлобивой душе было чуждо всякое злорадство.
„Земной бог пал и стонет в цепях”, — пишет Гус друзьям, – „Собор низложил его за торговлю отпущениями, епископствами и доходными местами, а осудили его те, которые их у него покупали или сами торговали ими. О, род лукавый! Отчего не вынуть бревна из собственного глаза! Если бы Господь Иисус сказал собору: кто из вас без греха святокупства, тот пусть осудит папу Иоанна, то, мне кажется, один убежал бы за другим”…
Перевод Гуса в Костниц для процесса оживил надежды всех его многочисленных друзей; они не сомневались, что как только ему будет дана возможность защищаться, то он непременно опровергнет все взводимые на него обвинения. Но уже первое заседание должно было их разочаровать, обнаружив, что достопочтенные отцы собора менее всего имели в виду правосудие.
В большой трапезной францисканцев, утром 5-го июня, собрались кардиналы, епископы, прелаты, магистры, доктора и др. члены собора; среди прочих находились Петр из Младеновиц и Ульрих, молодой священник, чех, его друг.
Собрание волновалось, и раньше, чем был введен подсудимый, уже началось чтение обвинительного акта и показаний свидетелей. Один из присутствовавших даже предложил приступить затем прямо к рассмотрению обвинительных статей и к голосованию, сообщением результатов которого Гусу можно было бы и ограничиться. Во время обсуждения этого предложения Ульрих, о котором мы упоминали выше, очутившийся за спиной докладчика свидетельских показаний, заглянув в акты, тихо ахнул и побледнел.
Он поспешил добраться до своего друга и шепнул ему на ухо:
– Я только что видел в делах уже готовый приговор Гуса.
Не менее пораженный, Петр из Младеновица бросился предупредить о случившимся Яна из Хлума и Вацлава из Дубы, а те отправились к Сигизмунду и успели добиться от него приостановки подобного беззакония; прелаты не посмели противиться и Гус все-таки был введен. Подобное начало не сулило ничего хорошего.
Серьезный, сосредоточенный, исполненный достоинства, предстал Гус перед своими врагами, в первых рядах которых находились: Палеч и Михаил de Causis, оба кипевшие ненавистью и дерзко насмешливые. Началось чтение некоторых обвинений и перечисление подтверждавших их свидетельских показаний. Но когда Гус попробовал ответить и дать свои объяснения, то едва сдерживаемая злоба присутствовавших вылилась в целый поток ругательств и оскорблений, заглушавших голос обвиняемого.
Крики и шум были таковы, что Лютер, упоминая в одном из своих писаний об этой возмутительной сцене, так охарактеризовал ее своим смелым словом: „Все бесновались, как дикие свиньи, ощетинившись, скрипя зубами и натачивая клыки свои против Гуса. Он один оставался спокойным посреди бури и лишь с грустью оглядывал этих людей, в которых надеялся найти беспристрастных судей, а нашел только врагов”. Когда волнение несколько улеглось, Гус беззлобно заметил:
– Право, я думал, что на этом соборе все должно идти приличнее, лучше и порядочнее, чем идет!
