Теперь же Ипатий Малеил стал стратигом[132] в городе Херсонесе. Овадия уже не раз отсылал к нему гонцов, упреждая о своей попытке изменить положение в Хазарии, объясняя, как важно, чтобы Византия выступила в этом деле союзницей заговорщиков. При условии, что его план увенчается успехом, и рахдониты будут лишены власти, Овадия обещал Византии немало выгод. Но сможет ли он осуществить свой план? Византия могущественна, однако у нее много врагов. И хазарские иудеи не единственные, кто ей не угоден. Но и не последние. Овадии очень хотелось верить, что в Константинополе прислушаются к нему, поддержат… А иначе…
Вышло иначе. Об этом и поведал ему прибывший на встречу Ипатий Малеил. Они беседовали в красивом покое, освещенном лучами заходящего солнца, которое бросало красноватые блики на золоченую мебель и пышные ковры. Ипатий сидел за круглым столиком, лениво попивая вино из высокого бокала, и невозмутимо рассказывал, что Византию сейчас больше тревожат отношения с их извечными соперниками арабами, а также неспокойное болгарское царство, образовавшееся у них под боком и доставляющее Константинополю немало хлопот своей далеко не миролюбивой политикой.[133]
– А с вашим беком Вениамином у нас сейчас мир, – почти безразлично говорил Ипатий. – Зачем же нам наживать себе нового врага, когда у божественного базилевса Льва[134] имеются иные заботы, требующие его внимания и оттока военных сил? Но ты не должен упрекать меня в бездействии, благородный шад Овадия. Я все верно передал в Константинополь, однако ни в ведомстве логофета дромы,[135] ни в священном Палатии[136] мне не дали положительного ответа. Такова уж, видно, воля неба.
Византиец отхлебнул вина, глядя на царевича поверх золоченого ободка бокала и при этом оставаясь совершенно бесстрастным. У этого знатного, еще нестарого вельможи было чуть смуглое продолговатое лицо, породистое и значительное, со сросшимися над переносицей бровями. В его взгляде читался опыт умудренного жизнью человека, но Овадия не видел в нем ни торжества, ни сочувствия. Вьющиеся черные волосы Ипатия лишь кое-где покрывал легкий налет седины, дорогая фиолетовая хламида[137] была изящно скреплена на плече брошью с крупным аметистом, а в манере облокачиваться на поручни кресла и слегка покачивать ногой сквозила изысканность, так отличавшая его от грузно ссутулившего, удрученного полученным известием хазарина Овадии с его обритой головой, клоком растрепанных волос и серьгами в ушах. Со стороны казалось, что в этих роскошных покоях встретились не два человека, а два мира, столь далекие, что им просто не могло быть никакого дела друг до друга. И все же они были людьми. Как ни старался Овадия казаться спокойным, получив отказ, он не смог скрыть своей подавленности. И византиец, уже уходя, не удержался, чтобы не выказать ему своего сочувствия. Даже намекнул, что если Овадии будет нелегко в Хазарии, то он может на время приютить его у себя в Херсонесе.
– Ты очень изменился со времен нашей последней встречи, Овадия бен Муниш, – заметил Ипатий. – Ранее ты был беспечным щеголем, который ни о чем не думал, кроме утех. Теперь ты стал государственным мужем, которого заботит судьба своей страны. Я помолюсь о тебе. Но ты достаточно силен и разумен, чтобы вынести груз свалившихся на тебя интриг и возможностей. Ты справишься. Да и не все так плохо у тебя, как я слышал. Мне уже донесли, что ты женился на удивительно пригожей деве со странным и благозвучным именем – Медовая.
Овадия из-под полуопущенных ресниц покосился на византийца. Испытывает? Разведывает? Что ему известно? И не оттого ли он столь холодно отнесся к его просьбе, что узнал, что упомянутая им Медовая и есть та славянская княжна, к которой сам Ипатий некогда безуспешно сватался?
Но последующая фраза херсонесского стратига успокоила Овадию. Ибо этот напыщенный ромей неожиданно упомянул Светораду, сказав, что если Овадия и нашел себе супругу по сердцу, то сам Ипатий до сих пор не может забыть златокудрую деву с берегов Днепра, какая и поныне приходит ему во снах как несбывшаяся мечта. Овадия едва смог сдержать улыбку при этих словах. И подумал, что он правильно сделал, не взяв жену в Саркел. Тогда бы и гостеприимный намек, что он может при неудаче скрыться за стенами Херсонеса, вряд ли прозвучал бы из уст византийца.
