Вот только разрез губ совсем не пьянящий, а сухой и жалкий с выраженными поперечинами складок по углам. Незавершенное строительство.
Ну а Света стала совсем Мальвиной, вечно оправляющей рюши, кружево, блонды, оборки и оторочки. Будто утренник, и она прочитает стишок о непорочно зачатом Ильиче-младенце.
И кавалерист-девица рядом.
Нет.
Андрогин-знаменосец.
Как догадывается любезный читатель, наша встреча состоялась примерно через неделю. Конечно, мне позвонили, и я, конечно, улизнул с мамочкиной дачи, разрываясь от любопытства. По дороге через лес и поле я, конечно, пачкался малиной из размокающего кулька.
И, конечно, я накупил веселого "Асти-Спуманте", этой дешевой итальянской шипучки, ее смешливыми волнами тогда была залита вся провинция. Этой шипучей головоломкой. Этой головоломной шипучкой. Выберите нужное. Почему-то до вин Папского замка виновозы тогда не доросли.
И вот я у дверей в обычном собачьем районе, в обычном доме, кавалер с розами, конфетами и ведром Спуманте. Как в пьесе. Тычусь в пипку звонка носом. Вспоминаю, что носами целуются добрые изнутри дикари на островах Линезии.
Конечно, я был встречен по литерной категории, даже не по первой!
Просто very-very VIP!
Но я, честно говоря, сперва не понял, к кому я попал в гости, к Томе или Свете. Квартира очень хорошая, если бы не нечеловеческая похабная даль. Вид из высокого окна невероятный – Волга и Заволжье в жидкой жаркой дымке. Завитки островов. Эротика горизонта.
В квартире три комнаты: одна, судя по вампирическим постерам и гитарно-мотоциклетой амуниции, – тезкина, и он, само собой, в недельном отсутствии.
– Что, "дело" в депо? – как-то глупо поинтересовался я.
Есть еще двуспальная спальня и аналой телека-видика в красном углу гостиной. Квартира, конечно, Томина, но Света порхает, вынимая тарелки-рюмки и нося недостающие детали из кухни, вовсе не как гостья.
Это был не ужин, а полный молоховец. В трех томах. С золотым тиснением меня с двух сторон. Справа – Света, слева – Тома.
Мое Спуманте повеселилось вволю.
Мне была рассказана печальная сага о надцати годах, развернувшаяся вдали моих очей, чему я только тихо порадовался.
Одним словом, они организовали лавочку, и, конечно, это все Тома, Света бы никогда сама не смогла, но вот продавать на рынке у нее хорошо получается.
И я вспомнил, как Светик собирала взносики всех марок, сортов, свойств и расцветок – на памятники такие, на профсоюзы сякие, на комсомол, на литрбол, освод, окорот и т. д. Отказать ей в двух или десяти копейках или даже в пятёре было невозможно.
Мы пили кофе, ели конфеты, и снова закусывали заливной рыбой и пирожками с гуськом, и выпивали опять – то того, то этого, и я только просил не убирать со стола, так как страшно этого не люблю – карету такого-то, разъезд, конец…
И мы танцевали – сначала тройные неконтактные топтально-тряские бонни-эм танцы нашей юности. И позже я, шаркая, джодассенил, слившись с нервно-жесткокостной Томой и прильнув к мягко-теплотелой Свете.
В общем, программа нашего огонька явно подходила к завершению или кульминации.
И я подчеркнул нужное.
Но вдруг Тома закричала, как тогда в купе:
– Ну, ты, дура, он не останется!
"Очень даже останусь!" – ответило любопытное внутреннее я моей другой половине, произнесшей любезно вслух:
– Почему? Отнюдь, не откажусь.
– Вот видишь, Томик всегда о людях худшего мнения, чем они того заслуживают. Ведь он душка и все понял еще в поезде, – сказала мне, мягко сияя глазами, Светик. Но говорила она это рядом стоящей Томе.
– Душка все понял еще на вокзале, – сказало мое я другой моей половине вслух.
– Братик, можно я тебя поцелую?
– Да, сестричка, я всегда был склонен к сиблингу.
И мы втроем оказались в их кафельной ванне.
И вот мы втроем оказались в их вафельной спальне.
И вот мы втроем съехали на таком специальном трехседельном велосипеде с обочины смешков в кювет стонов, канаву вскрикиваний и овраг содроганий.
Зачем я им понадобился – велика загадка, но я себя чувствовал стерильным молочным котенком, у которого в одночасье появились две пушистые любящие его чистенькие мурлыки.
Я не стану вдаваться в непередаваемые простым человеческим языком липкие детали.
Но вот у Томы был, где надо, чудный атавистический, но очень нужный в нашем случае стебелек, хорошенький и не больше колпачка ученической шариковой ручки. О, какие прописи и конспекты она выводила им… Я просто зачитался.
Ну, а Светик была еще более (надо бы сказать "менее", так как это больше подходит по соматическому смыслу) безупречна.
Ленивая Даная, иногда загорающаяся от странных нисходящих на нее лучей, никому, кроме нее, не видимых. Это и не мудрено, думал я, в их районе, нашпигованном всякими заводами-институтами-излучателями. Даже неработающие, они что-то излучают. Их техногенную имагинацию она чутко улавливала. И каким-то образом преломляла. Во всяком случае, Тому она легко с пол-оборота, словно нечаянно, доводила до судорожного исступления, лишь пуская в ее сторону странные месмерические токи.
Это была светотомия.
Луцидомахия.
О, они друг другу соответствовали.