Ну а если по-простому, положа руку на сердце, на особое мужское сердце мужчины, я могу честно сказать – они мною друг дружку трахнули.
В сервировке лиловой сельдью семга сырком…
И чудные льняные брюки на стуле.
И я…
Как осетр…
И мы так встречались несколько раз в их спальне.
Сдвинув занавеси и тела.
И, задвинув свои неспешные отпускные дела, я очередным вечером отправлялся в их собачий район.
Мне уже начало казаться, что я повиливаю атавистическим хвостиком. Я приохотился к этим забавам. Может быть, мне именно этого и недоставало.
Уже я ездил налегке. Без спуманте. В простой удалой кибитке за пятеру добирался до самого подъезда. Мамочке я что-то лепетал, что меня мол, не будет – поеду на лодке кататься. С товарищами детства. Мальчишник. Вечерне-ночной клев на свет звезд.
В дверях лодки стояло "тезка".
– Здрасьте. Проходи, – сказало гнусно оно.
– Давно я тебя поджидал, – неостроумно выдавило мое я.
Акушер должен быть по-девичьи миловидным и, наверное, хорошо, двумя матерями воспитанным, – успокоило я другую заволновавшуюся половину.
– Да проходи же! Все дома. Давно тебя ждем.
Проходя, я что-то проглотил.
Все наше не менее обильное, чем в первые, вторые и третьи разы, застолье оно пристально снимало на видик: то стоя на стуле, то лежа – с пола, то просто сидя. Чистое феллини.
Я опасливым карасем поглядывал в щучий видеоглаз.
– Да не коси ты, – сказало мне оно, – веди себя нормально. Все путем.
Нагло говоря со мной, годящимся ему в отцы-наставники, на ты.
Я чувствовал себя диктором в прямом эфире. Дрессированная крыса утащила у меня листики с текстом.
Меня к чему-то готовили.
Тезка маму Тому звал по имени – "Тома", а тетю Свету – просто "Ты".
Нагло распоряжаясь ими, оно требовательно заказывало температуру "блюдей", что безропотно и безукоризненно добренькой "Ты" исполнялось при полном и одобрительном попустительстве "Томы". Я все это терпел "не обращая", как говорят в жизненных пьесах, ни малейшего.
Но когда этот вуайяр-панасоник, насытившись, сказал, что хочет снимать нас и дальше, и что мы можем раздеваться, и для начала можем и что-то станцевать, например, поураздетыми, – я назвал его акушерскими щипцами, маточным зеркальцем, грязным тампоном, сраным памперсом и старым тампаксом и дал две затрещины: первую – ему и вторую – панасонику. И тут же об этом очень посожалел.
"Тома" и "Ты" превратились в мегер. Как в кино, что из веселого цветного вмиг стало страшным черно-белым.
Они стали кидать в меня опасными предметами сервировки и обидной едой.
И довольно метко.
Порция холодца попала мне в шею.
Я через мгновение был просто персонажем Арчимбольдо – весь из фруктов, овощей и рыбьих хвостов. Но "Ты" и Тома Арчимбольдо не видели никогда, и я не успел им ничего рассказать о нем.
Опозоренный, я ретировался, забыв в прихожей свой замечательный мягкомнущийся италийский лже-Ферре пиджачок. Я стал звонить в захлопнувшуюся дверь и звать его с собой к маме.
Но "Ты" прошипела, что я (список грубых обидных травмирующих прозвищ беспомощного и хуже того, совершенно навеки бесполезного мужчины) могу преспокойно купить его в их торговой точке номер шестьдесят шесть в шестом ряду на городском рынке товарищества "ООО Люцифер".
Что и было мной через день сделано.
Культурная "Ты" поинтересовалась, не завернуть ли мне выгодную покупку.
"Тома", не глядя на меня, курила.