Правда, в этом плане задачу ей облегчила Альва Вандербильт. Та не только добилась развода, но и сохранила опеку над детьми. А вот Шарлотта, к сожалению, битву за детей проиграла. Каролина это поражение восприняла тяжелее, чем дочь, что ее озадачивало. Отлучение матери от детей в глазах общества не имело оправдания, но Каролина считала, что она обязана постоять за Шарлотту.
И она занялась устроением своего традиционного ежегодного праздника. Сумасбродные расточительные балы последних лет вызывали у нее омерзение. Драгоценные сувениры и звери из зоопарка свидетельствовали лишь об отсутствии воображения у хозяйки дома, не уверенной в своем успехе. Ее бал во всех отношениях будет воплощением достоинства и элегантности. Она покажет обществу, как должна принимать гостей настоящая нью-йоркская аристократка.
За два дня до большого торжества, когда она просматривала репертуар оркестра, к ней пришли Шарлотта с Кэрри. Лица у обеих были скорбные.
– Мама, – обратилась к ней Шарлотта, входя в гостиную. Кэрри следовала за ней по пятам. – Мама, ты слышала про мистера Макаллистера?
– Что он натворил на этот раз? – спросила Каролина, вновь утыкаясь взглядом в свой список.
– Он умер, – ответила Шарлотта.
– Что-о? – Она выронила список из рук.
– Минувшим вечером он был в «Юнион-клубе», – стала объяснять Шарлотта. – Это произошло прямо в столовой. Он ужинал в одиночестве и вдруг повалился на стол. Говорят, умер мгновенно.
Каролина схватилась за грудь. Ей никак не удавалось перевести дух.
– Мама, мне так жаль, – произнесла Кэрри. – Несчастья на тебя так и валятся.
Каролина опечалилась, но не утратила самообладания, – возможно, потому, что уже пережила куда более горькие потери. Однако у обеих дочерей в глазах стояли слезы, но они не плакали, чтобы не разочаровывать мать: она не терпела несдержанности.
– Наверно, бал придется отменить, да? – спросила Кэрри, глядя на сестру. Та с готовностью закивала.
– Мама, я не обижусь, – сказала Шарлотта. – Можно перенести на какой-то день после похорон. Или подождать до весны.
– Это незачем, – покачала головой Каролина. Такой вариант она даже не рассматривала. Для нее было важно, сейчас тем более, дать этот бал. Слишком много надежд она на него возлагала. На карту поставлена репутация Шарлотты.
После ухода дочерей Каролина долго, до самого заката, сидела одна. Последний раз Уорда Макаллистера она видела много месяцев назад. Их дружба – если так можно было охарактеризовать их отношения – дала трещину после того, как он издал свои мемуары, и окончательно рухнула после публикации «списка четырехсот». Она думала, что давно утратила к нему всякие теплые чувства, но сейчас, сидя в тишине гостиной, ощущала боль в сердце.
Некогда она считала его своим единственным доверенным лицом, а он ее – своей Загадочной Розой. Макаллистер первым понял – пусть и благодаря ее наследству, – что она способна стать предводительницей светского общества. В каком-то смысле он являлся таким же членом ее семьи, как муж и дочери. Это он сделал ее королевой нью-йоркского света, и вдвоем они создали мир, который служил им, ублажал их и наделял властью.
К горлу подступал комок. Она думала о своих утратах – сначала Эмили, потом Уильям и Хелен, и вот теперь Уорд. И у нее невольно возник вопрос: что ждет их в потустороннем мире? Каролина верила в рай и ад и хотела бы знать, как судит Бог. Столь же строго, как в свое время судили Каролина и Уорд, определяя, кто достоин быть причисленным к высшему свету, а кто нет? Ей вдруг пришло в голову, что учреждая Бал Избранных, ее собственный ежегодный бал и особенно составляя список четырехсот, они многим преграждали дорогу в высший свет, руководствуясь собственными критериями о приличном происхождении и родовитости. Теперь все это ей казалось незначительным, и, к своему ужасу, Каролина осознала, что вдвоем с Макаллистером они вершили судьбы, словно Господь Бог. Причем Бог мстительный.
Через два дня после смерти Уорда Макаллистера Каролина, как и было запланировано, давала ежегодный бал в честь своей
Когда подошла очередь Мэйми Фиш, та пожала Шарлотте руку и заявила:
– Я уверена, дорогая, тебе еще много придется путешествовать. И пусть это будут самые далекие края, чем дальше отсюда, тем лучше. – Мэйми пошла прочь, оставляя за собой шлейф смеха. Вероятно, она гордилась своим остроумием. Но, по мнению Каролины, это была недопустимая грубость, даже для Мэйми.
Было время, когда Мэйми Фиш не посмела бы сказать ничего подобного из страха быть изгнанной из общества, но, по всей видимости, из-за запятнанной репутации Шарлотты Каролина тоже несколько утратила свой авторитет. Шарлотта густо покраснела, и у Каролины впервые возникли сомнения: достаточно ли у нее влияния, чтобы вернуть дочери ее былой престиж. Шарлотта вместе с ней находилась на возвышении, на всеобщем обозрении, все равно что с алой буквой «А» на груди.[33]
