Осенью того же года я познакомился с женщиной, старше меня на семь лет, с которой я, что называется, загулял. Тогда песня была такая: «Я кучу напропалую с самой ветреной из женщин, я давно хотел такую, и не больше, и не меньше…» Так вот, все было точно по песне. Я поселился у этой дамы и, благодаря ей, попал в среду харьковской интеллигенции.
Джинсы мои, расклешенные и модные, бросались в глаза.
Как-то в присутствии Анны (так звали мою женщину) очкастый и длинноволосый парень по фамилии Кулигин спросил меня:
– Эд, где ты достал такие классные джинсы?
– Он сам их сшил, – ответила за меня Анна, поскольку я как-то соврал ей, что ношу изделие моих рук.
Зачем? Юноши обычно врут с целью казаться взрослее и солиднее. Возможно, и я соврал именно поэтому.
Кулигин вдруг достал из кармана красноватую десятку с Лениным и вложил мне в руку:
– На! Пошей и мне! Я с тобой одного размера. Такие же, как твои, хорошо?
Я взял десятку. Я подумал, что поеду к парню с ежом на голове и он сошьет мне вторую пару.
На следующее же утро я отправился в трамвае № 24 в район под названием Тюрина Дача, где жил парень с ежом на голове.
На мой настойчивый звонок вышла в конце концов его мать и сказала, что сына забрали в армию неделю назад. И добавила: «Слава богу!»
Видимо, ежастый был нелегкий сын.
Следующие четыре дня я промучился над пошивом первых в моей жизни джинсов. Для этого я приехал к родителям, и там, под критическим оком матери, но и с ее помощью, неустанно обмеривая свои собственные джинсы, я таки соорудил обещанное.
Больше всего возни было с карманами.
Мать моя, всегда скептическая, была поражена. Кулигин остался доволен.
Так я спас свою репутацию. После того как я ее спас, у меня неожиданно появились в изобилии клиенты.
Кулигин был популярен в городе, жил кочевником, неустанно передвигаясь между кафе «Автомат» и котельной, где он работал, читая книжки. Его ежедневно видели сотни его знакомых. Ходячая реклама.
Таким образом, моя портновская слава росла куда быстрее моей репутации поэта.
Ну, понятно, джинсовой ткани в Харькове взяться было неоткуда. Однако отрезы хлопчатобумажного плотного хаки лежали в изобилии в «Военторге» и попадались в магазинах «Ткани».
Заказчики, особо не церемонясь, нравы были простые, останавливали меня порой на улице, совали мне в руки отрез, и деваться уже мне было некуда. Приходилось их обмеривать и шить. Я стал ходить с сантиметром в кармане.
Приносили и обивочную ткань. Помню, сшил как-то джинсы из толстенной парусины, сломав несколько иголок. Шил я в изобилии джинсы из вельвета. Вельветовые предпочитали интеллигенты и носили их со свитерами и трубками. Белую ткань приносили женщины.
Был ли у меня талант портного?
Я думаю, был, однако я не пытался его развивать. Я лишь пытался устроить свою жизнь так, чтобы иметь как можно больше времени для творчества. Я тогда тоннами писал стихи.
Уже в феврале 1965-го я уволился из книжного магазина на Сумской улице, где работал книгоношей, и всецело перешел на пошив джинсов и брюк харьковской интеллигенции.
Перебираясь в Москву, я увез с собой ручную швейную машинку подольского завода, простую и прочную, содранную конструкторами с немецкой зингеровской. Эта труженица зарабатывала мне и на крышу над головой, я снимал комнаты, и на питание мне и моей подруге, все той же даме старше меня. И даже на алкогольные празднества с товарищами поэтами и художниками хватало.
Я обшивал творческую Москву все семь лет, что прожил в ней. И скульптору Эрнсту Неизвестному сделал джинсы, и поэту Окуджаве, и еще сотням уже забытых мною «творческих работников» и их подруг. Жене писателя Мамлеева, помню, сшил белые, в черт знает как далеко отстоящем от современности году.
В последние годы мои в России я достиг высшего пилотажа, стал подделывать иностранные изделия, специализировался на женских брюках, снабжая их иностранными этикетками. То есть стал контрафактором.
Этикетки, так же как и иностранный образец для копирования, и ткань приносила мне длинноносая девушка Ирина, жена поэта Игоря Холина.
В Москве есть сейчас журналистка Арина Холина. Так вот, этикетки, образец и ткань приносила мне ее молодая мама.
Я получал 15 рублей за штуку. 15 рублей за брюки без карманов! Я мог изготовить, если был заказ, и две, а то и три пары за день.
Я чувствовал себя конечно же мошенником, но большим мошенником, художником, подделывающим шедевры Рафаэля, предположим.
Моя портновская деятельность фактически прекратилась в 1974 году, когда мне пришлось покинуть СССР.
В 1975 году я осел в Нью-Йорке.
Шить джинсы на родине джинсов не было необходимости.
Иногда недружелюбные биографы пытаются меня унизить, мол, «мы знали его как портного, джинсы шил!». Я же горжусь своими умениями, приобретенными в жизни.
О, Гуриев! Великий экономист, нам говорят, без которого нам в России не жить, подохнем все.
