На экране я чуть переместилась в кресле и ответила на вопрос, касающийся того, что заставляло нас продолжать сражаться, и через что прошла лично я, покинув Землю в самом начале вторжения. Девушка, сидевшая напротив меня, хорошо знала свое дело. Пожалуй, даже слишком хорошо, потому что я говорила с искренностью, обычно мне не присущей. С другой стороны, получив возможность выговориться, я почувствовала себя лучше. Кроме того, я смогла положить конец безумным слухам, циркулировавшим вокруг того, что происходило «за кулисами». Я приложила максимум усилий, чтобы отвечать открыто и честно и не смягчать то, через что мы все прошли.
Возможно, когда моя дочь станет чуть старше, она посмотрит эту запись и поймет меня немного лучше. В данный момент я уже беспокоилась о том, как оградить ее от славы, ничуть не померкшей с тех пор, как я оставила службу. Потребовался предупреждающий выстрел в штатив, чтобы репортеры оставили нас в покое, когда мы впервые привезли малышку домой. Это был мой мир, ставший результатом моих поступков – не ее. Впереди мою дочь ожидала целая жизнь, и я намеревалась до последнего вздоха защищать ее и ее право на собственные решения и ошибки.
Она шевельнулась в моих руках, крошечные кулачки потерли личико – такое спокойное во сне. Она хорошо спала, и я была за это безмерно благодарна, пусть даже мне время от времени приходилось будить ее, чтобы покормить. Я боялась, что она станет кричать днем и ночью, как, по рассказам, делала я, что у меня не будет и минуты покоя, и в конце концов я сломаюсь и возненавижу ту, кого должна любить всем сердцем. Я боялась, что, увидев дочь в первый раз, пойму, почему моя собственная мать была такой черствой и жестокой. Мои переживания были напрасными. Стоило мне только взглянуть на нее, как я поняла: даже окажись она маленькой террористкой, в моем мире больше не будет ничего важнее ее. Боль родов показалась ничем после того, как я впервые взяла ее на руки и заглянула в ее личико – такое розовое и идеальное. Любовь к ней показалась мне самым пугающим ощущением из всех, что я когда-либо испытывала, и это о многом говорит.
Сейчас единственное, что я помнила из нескольких первых недель ее жизни – это то, как постоянно смотрела на нее, привязанность и изумление наполняли меня до краев. Я не понимала, как это происходит, почему каждое ее глупое и бессмысленное, на мой взгляд, действие завораживало меня. Ей уже исполнилось семь месяцев, и с каждым новым выражением на ее лице, с каждой выученной мелочью я любила ее все сильнее. Безумство! Мне казалось, что я схожу с ума, но мне это нравилось.
Малышка открыла обрамленные длинными темными ресницами глаза и сонно поморщилась. Заметив, что я смотрю на нее, она улыбнулась во весь свой почти беззубый рот – так открыто и доверчиво, как только ребенок способен. Поразительно, как у меня получилось что-то столь совершенное, нетронутое всем тем, через что я прошла в жизни.
- Смотри-ка, это мамочка, - проворковала я, кивая в сторону экрана, хотя и знала, что ее глазки пока не в состоянии разглядеть изображение. Проигнорировав мое предложение, она протянула ручку и схватила меня за нос. Даже ее ноготки были мягкими.
«Конечно, есть вещи, о которых я сожалею, - донесся до меня мой же голос. Я подняла голову и посмотрела на экран, предоставляя дочери возможность как следует проснуться. – Мне приходилось принимать решения, о которых теперь я жалею, но тогда они были единственно верными. Я с гордостью могу признать, что не так уж много хотела бы изменить. Подобные решения никто не должен принимать, но… нам пришлось сделать это».
Девушка-интервьюер склонила голову набок, отчего ее малинового цвета волосы рассыпались по плечам.
«Можете привести пример?»
«Нет, потому что иначе мне пришлось бы раскрыть совершенно секретную информацию. Скажу лишь, что нам не раз приходилось обрекать миллионы на гибель, чтобы несколько миллионов выжили. Черт, иногда речь шла о миллиардах – я даже представить себе такое количество не могу. Порой нас вынуждали выбирать между колонией мирных жителей и аванпостом с солдатами, потому что времени на спасение и того, и другого не было. Не было времени даже на сомнения. Я все продолжала задаваться вопросом: а кто я, собственно, такая, чтобы решать это? Кто дал мне такое право? Только потом я поняла: ничто не давало мне таких полномочий, кроме того факта, что это решение должно было быть принято, и кто-то должен был жить с тяжестью ответственности за него. И я живу с этим грузом, каждый божий день я вспоминаю о своих выборах».
«Вы никогда не спрашивали себя, а стоило ли оно того?»
