Он пожал плечами.
— Ради бога, мне все равно. Мне не нужна твоя любовь. Я лишь хочу, чтобы ты родила мне сыновей и оставалась красивой. На этом я настаиваю: чтобы ты никогда не теряла свою красоту. Теперь назови меня «господин».
Она молчала.
— Ладно. Я выселю твоих родителей сегодня же ночью. Интересно, как долго они протянут без гроша в кармане?
— Нет! Пожалуйста! Умоляю вас!
— Тогда делай, что тебе говорят, и я продолжу выделять твоему отцу средства на покрытие долгов, а твоя мать будет жить в достатке. Ты поняла меня?
Она задавила всхлип.
— Да… Господин…
Наварро погладил волосы жены, стоявшей на коленях.
— Вот и отлично. А сейчас, дорогая, ночь только началась. Что бы нам такое попробовать, а?
Проснувшись, она обнаружила, что лежит голая под простынями, боль пронизывала все тело. Рядом храпел Наварро. Анжела долго лежала, стараясь не думать о тех унижениях, которые он заставил ее вытерпеть, и предвидела, что ожидало ее после свадьбы, на протяжении всех будущих лет и темных ночей.
Всхлип сорвался с губ. Она быстро прикрыла рот рукой и тревожно посмотрела на Наварро. Тот по-прежнему спал.
Тогда она медленно сползла с кровати и перебежала в соседнюю комнату. Он так и не пошевелился. Анжела обмыла тело, зная, что никогда уже не будет чистой, и потом облачилась не в ночную сорочку, а в одежду для верховых прогулок, потому как понимала, что это будет в последний раз. Она двигалась машинально, не выказывая никаких чувств. Заплела свои волосы, не заметив, что в них остались хрупкие лепестки бугенвиллии с подушки. Затем выскользнула из спящего дома и, тихо оседлав Сирокко в конюшне, вывела его за забор и в поля и поскакала на запад по Камино Виехо, мимо смоляных ям, болот, вперед к низким изрезанным горам, черневшим на фоне звездного неба. Она не знала, куда скачет и почему. Ее подгоняли инстинкт, страх и унижение. Никто не должен узнать о том, что произошло сегодня. Она скакала, хоть это и причиняло ей боль, а возможно, именно поэтому — каждое движение коня напоминало ей, что Наварро сделал и, несомненно, будет делать с ней всю оставшуюся совместную жизнь. Анжела почувствовала, как ее беспомощность превратилась в ярость. Она скакала, словно желая умчаться вместе со своим любимым Сирокко на самый край земли.
Подъехав к подножию гор, минуя деревню, где некрещеные индейцы продолжали жить по старым обычаям, она двинулась дальше по тропе, пока не увидела необычное нагромождение камней с вырезанными на них странными символами, которые, она откуда-то знала, изображали ворона и луну. Здесь она отыскала вход в узкий каньон и, не догадываясь, что привело ее сюда, направила коня вверх по каменистому уступу.
Она обнаружила пещеру, не понимая, как ей это удалось, и, войдя внутрь, почувствовала, что оказалась в знакомом месте. «Я уже была здесь раньше».
Анжела пришла только передохнуть. Она решила, что сбежит, уедет далеко-далеко, прочь от Наварро и его жестокости.
Наконец все слезы и всхлипывания, которые она удерживала в груди, вырвались наружу бурей рыданий. Упав на земляной пол и плача так, будто ее сердце разрывалось пополам, она молилась Деве Марии. И вдруг услышала, как голос в душе прошептал: «Ты не можешь убежать, дочь. Теперь у тебя есть обязанности, которые ты не имеешь права переложить на чужие плечи. Но ты найдешь в себе силу духа, духа своих предков».
Усевшись и вытерев слезы, Анжела обдумывала эти слова. И она поняла, что не сумеет бросить свою мать. Сбежав, она не только причинит матери боль и страдания, но и опозорит семью. Возможно, Наварро выгонит с ранчо Лоренцо и Луизу.
В тишине и уединении пещеры Анжела почувствовала, как эмоции улеглись, словно птицы, вернувшиеся в гнездо, а в водовороте мыслей появилась странная и неожиданная ясность.
Она знала, что должна сделать.
Вернувшись к Сирокко, щипавшему зелень у входа в пещеру, она достала нож из ножен, висевших под седлом, прошла обратно в безмолвную темноту и, взявшись одной рукой за свою длинную косу, отсекла ее у затылка. Чувствуя на ладонях волосы, лежавшие будто задремавшая змея, Анжела подумала: я лишила его силы.
Закапывая косу в холодной земле пещеры, она не испытывала ни радости, ни ощущения победы, ибо понимала, что Наварро накажет ее. Но ей было необходимо поступить так, чтобы спасти свой дух, потому как она осознавала, что это — последний акт неповиновения, который она может себе позволить, и воспоминания о нем, она верила, будут поддерживать ее в течение долгих лет.
