Он поворачивается ко мне, выгнув бровь.
– Ты не отличаешься терпением, да?
Мои щеки тут же краснеют.
– Да. Прости. Я просто подумала, что ты хотел мне что-то показать, а эти горы я уже видела. И не раз.
– Но ты не видела этого, – говорит он.
И прежде чем я успеваю что-то сказать, он кладет мне руку на загривок. Что-то меняется вокруг нас, а воздух сгущается. У меня закладывает уши. А затем охватывает ощущение быстрого подъема, как бывает в некоторых лифтах. И все это заканчивается головокружением.
Но когда я прихожу в себя, то понимаю, что у травы изменился цвет. Она стала зеленее. Я смотрю на горы и явственнее замечаю разницу, потому что еще секунду назад свет угасал, на землю опускалась ночь, а тени тянулись от предгорий к равнинам, но сейчас они отступали. А небо освещали солнечные лучи.
Словно здесь царил вечный рассвет. И солнце не заходит, а встает.
Ноги подкашиваются от головокружения, словно я только сошла с карусели. Я хватаю папу за руку.
– Ты в порядке? – спрашивает он. – Можешь привалиться ко мне, пока не почувствуешь себя лучше.
Я делаю глубокий вдох. Даже воздух тут гуще и наполнен ароматами травы и клевера с нотками чего-то, что напоминает мне облака. И нет ни одного слова в мире, чтобы описать, насколько здесь красиво и чудесно. Я поворачиваюсь к папе.
– Это небеса, – говорю я.
Это не вопрос, а утверждение. Наверное, во мне говорит ангельская кровь. А тело переполняет чувство небывалой легкости. Небеса.
– Да, их граница, – говорит папа.
Головокружение проходит, и я отпускаю папину руку. А затем даже пытаюсь отойти от него на несколько шагов, но трава под ногами какая-то странная. Она не дает сделать и шагу. Мои ноги не погружаются и не сминают ее. Споткнувшись, я смотрю на папу.
– Что не так с травой?
– Дело не в траве, – объясняет он. – А в тебе. Тебе не место здесь. Твоя душа еще слишком призрачна для этого пути, но, если бы ты решила идти в том направлении, – он кивает в сторону разрастающегося пятна света, которому трудно было определить сторону света, потому что, кажется, здесь действуют другие законы, – она бы становилась плотнее с каждым шагом, пока ты не достигла бы гор.
– А что будет, если добраться до гор?
– Ты об этом узнаешь, когда придет время, – загадочно говорит папа.
– Когда я умру?
Но этот вопрос остается без ответа. Потому что папа смотрит в сторону гор, а затем поднимает руку и указывает вдаль.
– Я привел тебя сюда, чтобы ты увидела это.
Когда я прищуриваюсь и заслоняю свет рукой, у меня перехватывает дыхание. Я вижу вдалеке фигуру человека. Женщину в длинном белом платье чуть ниже колена и без рукавов. Оно похоже на ажурный сарафан, который я надевала на вручение аттестатов. Мы видим лишь ее спину, потому что она идет, нет, скорее бежит к горам. А ее длинные каштановые волосы свободно спадают у нее за спиной.
– Мама, – выдыхаю я. – Мамочка!
Я пытаюсь бежать за ней, но у меня ничего не получается из-за каменистой травы. Это так же больно, будто ты пытаешься идти по каменистой тропе босиком. И сделав лишь пару шагов, я сдаюсь.
– Мама! – снова зову я, прекрасно осознавая, что она меня не слышит.
Папа подходит ко мне.
– Она тебя не услышит, дорогая. Пока не услышит. Я привел тебя сюда потому, что думал, что тебе станет легче, если ты увидишь ее. Но не более.
«Этого недостаточно, но пока нужно довольствоваться малым», – думаю я. И радоваться лучшему подарку из всех, что папа мог преподнести мне.
Доказательству того, что мама находится в безопасном, светлом и теплом месте. Что она все еще существует, пусть и где-то там.
– Спасибо, – шепчу я.
Папа протягивает мне руку, и я обхватываю ее. А потом мы стоим и смотрим на фигуру вдалеке, на мою маму, которая пытается добраться до лучшего места. И пусть сейчас она уходит от меня, но впереди ее ждет вечная жизнь. Она идет к свету.
Написание этой книги напоминало поездку на брыкающемся быке, на котором мне вряд ли бы удалось удержаться без помощи стольких хороших людей.
И первое громкое спасибо я хочу сказать Кэтрин Фоссет. Мне несказанно повезло, что ты стала моим агентом, моей группой поддержки, моим духовным телохранителем, моим экспертом по всем писательским вопросам и моей любимой подругой. Спасибо, что напомнила мне, как эта книга растрогала тебя до слез (в моей памяти навсегда останется образ, как ты рыдала на диване, напугав мужа), и что верила в меня, особенно в те моменты, когда я сама в себя с трудом верила. Ты лучшая. Серьезно. Самая лучшая.
