– Не имеет значения, сколько мы способны прожить, потому что нам отмерено лишь сто двадцать лет, – заключает Анджела. – Я проискала всю ночь, но так и не смогла найти ни одного упоминания об обладателе ангельской крови, будь то Квартариус или Димидиус, которые бы прожили дольше. Все до единого, о ком мне удалось найти записи, умирали либо до своего сто двадцатого дня рождения, либо в течение года после него. Никто из них так и не дожил до ста двадцати одного года.
Из горла Джеффри вырывается сдавленный хрип. И через мгновение он вскакивает на ноги.
– Это полная чушь, Анджела.
На его лице появляется выражение, которого я никогда не видела раньше. Это смесь безумия, отчаяния и ярости. И это пугает меня.
– Джеффри… – начинает подруга.
– Это неправда, – говорит он грозно. – Это невозможно. Она совершенно здорова.
– Так, давайте успокоимся, – прошу я. – Ну отмерено нам сто двадцать лет. Что в этом такого?
– Клара, – шепчет Кристиан.
От него исходит волна жалости, и внезапно до меня доходит.
Какая же я глупая. Как я не поняла сразу? Конечно, это прекрасно, что мы проживем до ста двадцати лет и при этом останемся молодыми и сильными. Как мама. Мама, которой по виду не дашь и сорока лет. Мама, которая родилась в тысяча восемьсот девяностом году. Маргарет, Мэг, Мардж, Марго, Меган и прочие незнакомцы, ставшие ее предыдущими жизнями. И Мэгги, моя мама, которой несколько недель назад исполнилось сто двадцать лет.
Я чувствую головокружение.
Джеффри бьет кулаком по стене и пробивает ее насквозь, словно она сделана из картона. От силы его удара во все стороны разлетается штукатурка, и кажется, что все здание трясется.
– Мне надо идти, – говорю я и резко вскакиваю на ноги, опрокинув стул.
Я даже не забираю свой рюкзак, а просто несусь к выходу.
– Клара! – кричит Анджела мне в спину. – Джеффри… стойте!
– Пусть идут, – говорит ей Кристиан, когда я подхожу к двери. – Им нужно вернуться домой.
Я не знаю, как добралась до дома. Просто внезапно оказываюсь в машине на нашей подъездной дорожке, стискивая руль так сильно, что костяшки пальцев белеют. В зеркале заднего вида отражается пикап Джеффри, припаркованный прямо за мной. И теперь, оказавшись здесь и, вероятно, нарушив с дюжину правил дорожного движения, чтобы поскорее добраться домой, какой-то частью я хочу убраться подальше. Лишь бы не заходить внутрь. Но я должна это сделать. Я должна узнать правду.
Уверена, Анджела ошибалась и раньше, пусть я и не могу вспомнить, когда именно. Она бывала не права. У нее часто возникают безумные теории.
Вот только в этот раз она не ошибается.
В своем сне я вижу не похороны Такера на Аспен-Хилл. А мамины.
У меня такое чувство, будто я долго каталась на аттракционах Диснейленда, и теперь все кружится, особенно голова, даже если все остальное тело неподвижно. Мои эмоции – это ядреный коктейль из облегчения, что Такеру ничего не угрожает, смешанного с шоком, безумной болью, чувством вины и совершенно другим уровнем горя и замешательства. Меня сейчас стошнит. И мне хочется просто упасть на землю и заплакать.
Я выхожу из машины и медленно поднимаюсь по ступенькам к дому. Я чувствую, как по пятам шагает Джеффри, пока открываю входную дверь и движусь через прихожую, мимо гостиной и кухни, прямо к маминому кабинету. В приоткрытую дверь мне видно, как она что-то сосредоточенно читает на своем компьютере.
Меня окутывает странное спокойствие. Я тихо стучу костяшками пальцев по дереву. Она поворачивается и смотрит на нас с Джеффри.
– Привет, мои дорогие, – говорит она. – Хорошо, что вы уже дома. Нам нужно поговорить о…
– Обладатели ангельской крови живут лишь до ста двадцати лет? – выпаливаю я.
Ее улыбка исчезает. Она переводит взгляд с меня на Джеффри, стоящего за моей спиной. А затем вновь поворачивается к компьютеру и выключает его.
– Анджела сказала? – спрашивает она.
– Да какая разница, откуда мы узнали? – взрываюсь я, и мой пронзительный голос режет уши. – Это правда?
– Идите сюда, – просит она. – Садитесь.
Я опускаюсь в одно из ее удобных кожаных кресел. Но Джеффри скрещивает руки на груди и остается стоять в дверях.
– Значит, ты скоро умрешь, – говорит он совершенно равнодушным голосом.
– Да.
Его лицо бледнеет от тревоги, а руки повисают по бокам. Думаю, он ожидал, что она станет все отрицать.
– И ты собираешься умереть только потому, что Бог решил, будто мы не должны жить слишком долго?
– Все гораздо сложнее, – возражает она. – Но по сути так оно и есть.
– Но это же несправедливо. Ты еще молода.
– Джеффри, сядь, пожалуйста, – просит мама.
Брат опускается в кресло рядом с моим, и она поворачивается к нам, чтобы смотреть на нас обоих, но несколько мгновений молчит, словно собирается с мыслями.
– Как это произойдет? – спрашиваю я.
– Не знаю. У каждого из нас по-разному. Но с прошлой зимы я становлюсь слабее с каждым днем. И это особо заметно в последние несколько недель.
