Частые головные боли, мучающие ее. Усталость, которую она списывала на проблемы на работе. Постоянно мерзнущие руки и ноги, словно привычное тепло покинуло ее. Новые морщинки. Тени под глазами. То, как она в последнее время предпочитает больше сидеть и много спит. Не могу поверить, что не догадалась раньше.
– Значит, ты слабеешь, – говорю я. – А потом что? Просто исчезнешь?
– Мой дух покинет это тело.
– Когда? – спрашивает Джеффри.
Она одаривает нас печальным, задумчивым взглядом, который мне так хорошо знаком.
– Не знаю точно.
– Весной, – вставляю я.
Потому что уж в этом-то я уверена. Это мне показал сон.
Что-то горячее и тяжелое поднимается в моей груди, ревет в ушах и выдавливает кислород из легких. Я хватаю ртом воздух.
– Когда ты собиралась нам рассказать?
Ее полуночные глаза вспыхивают сочувствием, которое я нахожу ироничным, ведь это она умирает, а не я.
– Тебе нужно было сосредоточиться на своем предназначении, а не на мне. – Она качает головой. – И, полагаю, я в какой-то степени поступила эгоистично. Мне не хотелось умирать. Но я собиралась рассказать вам все сегодня, – говорит она с очередным усталым вздохом. – Я попыталась сказать тебе утром…
– Но мы же можем что-нибудь сделать, – перебивает Джеффри. – Обратиться к какой-нибудь высшей силе, верно?
– Нет, милый, – ласково отвечает она.
– Мы можем помолиться или сделать еще что-нибудь, – настаивает он.
– Мы все смертны, даже обладатели ангельской крови. – Она встает, а затем опускается на колени перед стулом Джеффри, положив свои руки поверх его. – Теперь пришла моя очередь.
– Но ты нужна нам, – выдыхает он. – Что будет с нами?
– Я много думала об этом – говорит она, – Думаю, что будет лучше, если ты останешься здесь и закончишь учебу. Поэтому я передам опеку над тобой Билли, которая согласилась за тобой присматривать. Если ты не против.
– Не папе? – с дрожью в голосе спрашивает Джеффри. – Папа вообще об этом знает?
– Твой отец не… У него нет возможности заботиться о тебе.
– Ты имеешь в виду, у него нет на нас времени, – безжизненным голосом поправляю я.
– Ты не можешь умереть, мама, – говорит Джеффри. – Не можешь.
Она обнимает его. Долю секунды брат сопротивляется, пытаясь вырываться из ее рук, но потом сдается и успокаивается. А через мгновение его плечи начинают трястись, а из груди вырывается ужасающее и грубое рыдание. Как только я слышу этот животный звук, во мне что-то надламывается. Но я не плачу. Мне хочется злиться и обвинять маму в том, что она всю жизнь врала нам и что она бросает нас, а еще пинать стены. Но и этого я не делаю. В голове всплывают слова, которые она сказала сегодня утром. Я думала, что она говорила обо мне и Такере, но теперь нет сомнений, мама говорила обо мне и себе.
Я медленно соскальзываю на пол и на коленях подползаю к креслу Джеффри. Мама отстраняется и смотрит на меня блестящими от слез глазами. Она раскрывает объятия, и я прижимаюсь к ней. Меня окутывает смесь ее духов с ароматом розы и ванили и дезодоранта Джеффри. Я ничего не чувствую, словно выплыла из своего тела и отключилась от всего происходящего. Я даже вздохнуть не могу.
– Как же я люблю вас обоих, – говорит мама мне в волосы. – Вы даже не представляете, насколько необыкновенной сделали мою жизнь.
Джеффри всхлипывает. Крутой мачо Джеффри плачет так, словно его сердце вот-вот разорвется.
– Мы пройдем через это вместе, – уверенно говорит мама, вновь отстраняясь, чтобы посмотреть на нас. – И мы справимся.
За ужином она ведет себя совершенно по-другому. За столом сидим лишь мы с ней вдвоем, потому что у Джеффри тренировка по борьбе и мама настояла, чтобы он пошел. Она почти ничего не говорит, но в ней появилась какая-то легкость. Она сидит прямее, отчего я понимаю, что в последнее время она часто сутулилась. И съедает все до последнего кусочка, а не ковыряется в еде, как делала все последние дни, а мы этого не замечали. В ней вновь появилась какая-то сила, словно ее тяготила не болезнь, а необходимость скрывать все от нас. Но теперь мы все знаем, и ей нечего больше скрывать, а значит, она вновь может стать самой собой. Вот только это не продлится долго. И мама это знает. Но она полна решимости насладиться последними деньками нормальной жизни.
Мама вздыхает, откладывает вилку и, приподняв брови, смотрит на меня через стол. Мне требуется секунда, чтобы осознать, что я читала ее эмоции.
– Прости, – бормочу я.
– Не понравились спагетти?
Я опускаю взгляд на свою тарелку. Оказывается, я практически ничего не съела.
– Нет, все вкусно. Просто…
«Ты умираешь», – думаю я. Как можно спокойно есть, осознавая, что ты скоро умрешь и мы ничего не можем с этим поделать?
– Ты меня извинишь? – Я вскакиваю со стула прежде, чем она успевает ответить на мой вопрос.
– Конечно, – говорит она со смущенной улыбкой. – Я скоро поеду на матч Джеффри. Не составишь мне компанию?
Я качаю головой.
– Можем поговорить, если хочешь, – добавляет она.
– Я могу отказаться? Ну, вернее, давай сделаем это чуть позже. Прямо сейчас я не хочу говорить. Хорошо?
