Выводы по работе:
1. Пропорции сакрального пространства основаны на первичных канонических константах , которые представляют гармоническую универсалию объекта (проявление творческого принципа, основанного на парадигме – «творю по подобию» ). Первичный метрический принцип состоит в воспроизведении канонической числовой константной установки. Первичные канонические константы ветхозаветной и новозаветной традиций выражены соотношениями: 2:3:4; 2:3:5; 2:3:6 и т. д. (см. предания об устройстве Скинии, Ноева Ковчега, Соломонова храма, описание Небесного Иерусалима, основание Успенской церкви Киево-Печерской Лавры и т. д.)
2. Посвящение сакрального пространства священному имени-образу определяет уникальность творения через привнесение в его структуру «именованного числа» ( проявления творческого принципа, основанного на парадигме – «творю по образу» ). Это второй метрический принцип, выражаемый сакральными числами бытующей духовной доктрины: среди них «3», «4», «5», «7», «8», «9», «10», «12», «13», «15», «24», «25», «33», «40», «50», «72», «100» и т. д.
3. Способы моделирования внутри «числовой пропорции» достигались путем применения «иерархически» соответствующего модуля – меры.
4. Главенствующее положение среди дихотомии меры и числа отводится числу как неизменной традиционной ценности культурного наследия.
5. Модуль представляет рефлектор меры любого временного периода, любой традиции, что выводит модуль в ранг универсалий, составляющих суммы архитектурных принципов.
6. Стремление к универсальной мере проявляется через введение в обиход «священных» мер.
7. Строительство значимых культовых построек основано на применении «священных мер».
8. Возникновение числовых канонов восходит к легендарным преданиям и текстам Священного Писания.
9. Легендарные источники транслируют сакральные числа, в архаичной и средневековой метрологии используемые в качестве целых (не дробных) модульных констант.
10. Числовые каноны включают две позиции раскрытия: первая, структурирование пространства на основе универсальных принципов гармонии; вторая позиция включает числовую уникальную семантику сакрального имени, которому посвящено пространство.
11. Организация сакрального пространства по каноническим числовым законам является основополагающим принципом для древнерусской метрологии. Это явление представляет древнерусскую архитектурную традицию проводницей архаичных универсальных принципов.
Метод создания произведения «по образцу», бытовавший на Руси и напрямую связанный с семантикой числовых констант, можно характеризовать как канон в архитектурном творчестве. Это положение часто смешивают с иконографическим аспектом в дискуссиях о каноне. В результате традиционный творческий метод работы по образцу или «в ту же меру», не являющийся прямым копированием образца, перестает быть понятным и приводит к преждевременному выводу о том, что архитектурный канон может быть сформулирован только как художественная традиция, адаптированная к историческим реалиям. Бурный взрыв архитектурного творчества на почве русско-византийских традиций в 1810-е – 1910-е годы вызвал необходимость богословского и историко-философского решения вопроса о семантической значимости раннехристианского византийского и русского зодчества, что отчасти реанимировало значение метафизической значимости числовой семантики. Сейчас возрождаемая практика храмостроения влечет за собой необходимость теоретического решения вопроса о нумерических и метрических принципах древнерусской архитектуры. Один из них – п ринцип аналогии, представленный в пропорциональном цитировании образца, отличающийся от копирования возможностью разночтения, другой принцип пропорций – это универсальная модель структуры объекта, выраженная в наиболее адекватной для этой задачи форме – в числе. Эта традиция наилучшим образом соответствующая объяснению смысла канона, который представляет собой, по выражению Виньолы, «краткое, легкое и удобное правило»293, с помощью которого сакральная информация не только вербально передается, но и реально фиксируется в культовых постройках. Таким образом суть модульных соотношений, их гармоническая природа, основа их соразмерности становится понятна при обращении к понятию Числа как «образа от образа», раскрывающемуся в сакральном имени, которому посвящено храмовое пространство. Эти категории необъяснимы вне числовой логики, поскольку число – фундамент всех наук, познающих и отражающих закономерности природы. Число одновременно – способ выражения невыразимых метафизических категорий, что роднит его с символом. Поэтому говоря о пропорции как о соотношении чисел, стоит иметь в ввиду этот наивысший аспект символизма, поднимающийся над символом-образом, аллегорией и ведущий в мир платоновских идей и первообразов, что является по сути одним из принципиальных компонентов в метрологии.
Число и канон – священная мера христианской архитектурной традиции
В основу нашего исследования было положено представление о числе как структурирующем принципе мирозданья, которое вошло в метрологическую систему древности в качестве сакрального канона. Сохранение архаичной традицией памяти о числовых архетипических константах, воспринимаемых в качестве канона, позволяет выявить преемственность культур и отличительные особенности, характерные архитектурному творчеству Древней Руси. Изучение основ древнерусской архитектуры ведет нас линией, связующей мировоззренческие принципы создания архитектурного с традициями предшествующих культурных эпох. Конструктивной идеей, в рамках заданной темы, повлиявшей на подбор материала, послужило акцентирование внимания на тождестве понятий в разновременных представлениях о числовой основе модульных принципов архитектуры.
Изучению способов пропорционирования древнерусского зодчества посвятили свои труды ряд таких исследователей как Б. А. Рыбаков, К. Н. Афанасьев, И. Ш. Шевелев, И. П. Шмелев, А. А. Пилецкий и др. Отличительной особенностью исследования этих авторов стало изучение пропорциональной системы архитектурных произведений, свойственной заключительному этапу проектирования, а также математические приемы уточнения пропорций. При этом с разных сторон была рассмотрена и установлена связь методов пропорционирования с приемами разбивки планов на строительной площадке; определение высот при строительстве; применение так называемых «парных мер», состоящих между собой в определенной геометрической зависимости. Эти методы исследования пропорций не дали ответов на вопросы: какой изначальный принцип пропорционирования заложен в древнерусской архитектуре; в чем смысл пропорционирования; только ли знание геометрических построений древнерусскими зодчими доминирует в пропорциях каменных храмов.
Древнерусское зодчество со времени возведения первых храмов явило пример зрелой архитектуры, где решение художественных задач гармонично соответствовало назначению постройки. Композиция плана и внутреннего пространства здания строго соответствовала его назначению (культовому, если речь идет о церковном зодчестве, которое единственное дает возможность судить о принципиальных приемах древнерусского зодчества).
С самого начала своего зарождения архитектура была тесно связана с математикой, хотя, с точки зрения сегодняшнего дня, это и была только элементарная математика. Имея в виду историческую цепь наследования знаний, воплощенных в культовой архитектуре и градостроительстве, целесообразно связать вопрос о числе не только с принципами гармонии, красоты, совершенства и развитием технологий, а, возможно, подойти к решению проблемы канона в архитектуре. На поставленный вопрос можно будет найти ответ, если обратиться к исследованию архаичных константных чисел – канонов, своеобразных «умных мер», которые имеют соответствия в архитектуре и градостроительстве в лице образа, которому посвящен конкретный храм, ансамбль или город.
В данной работе будет предпринято усилие в направлении понимания семантического смысла модуля архитектурного пространства, рассматриваемого в качестве канона. В подобном ракурсе уже проводился ряд удачных исследований среди математиков, философов, архитекторов, поскольку в любых видах искусства усматривается число.
В исследовании мы исходим из принципа всепроникающего характера воздействия историко-культурной среды на эстетическое сознание; роли пространственно-семиотических представлений эпохи и структурного решения образа храма, монастырского комплекса, понимаемых как образ мира (А. В. Иконников, Р. Арнхрейм, протоиерей Н. Троицкий, Л. А. Успенский).
Исторически сохранение канона обеспечивалось следованием определенному образцу в творчестве, который первым воспроизводил заданную сакральную числовую константу. В данном исследовании хотелось бы выявить представление о системе числовых закономерностей, лежащей в основе представлений о мироустроении, с целью понять мировоззренческую основу, отразившуюся в древнерусских метрологических правилах построения архитектурного пространства. Отношение к числу как архетипической константе, связанной со структурой мира и человека, позволит проследить пути, связующие принципы создания архитектурного произведения в Древней Руси с традициями предшествующих культурных эпох.
Заключение
По древнему преданию, к каждому земному народу, так же, как и к отдельному человеку, приставлен Свыше особый Ангел. Наш Ангел-хранитель стоит на страже не просто одного из многочисленных народов. Ангел народа русского охраняет священную сердцевину народа Божьего. Нам выпало действительное счастье – родится русскими. Нам выпало тяжелейшее историческое бремя быть и оставаться русскими.
Мы обязаны знать, что русский – это не просто прилагательное. Это определение совокупности уникальных исторических констант, сплавленных в единый металл нашего этноса. Кроме этого, русский человек связан таинственными нитями своей души со своей земной Родиной как ни один другой народ в такой мере, что в отрыве от родной земли он не может долго хранить свою духовную и этническую идентичность. Народ, в его соборном единстве, отчизна и родная история – это наши религиозные святыни. И в этом утверждении нет ничего языческого.
В свое время Р. Иванов-Разумник писал: «Родина имеет для нас смысл не географический, а духовный, «отечество» мы понимаем не внешне, а внутренне». Внутренняя Россия для нас – это наша вера, наша история, наш народ, в своем историческом единстве, это наш идеал, недостижимый, но желанный и реально, хотя и потаенно, существующий на самом деле.
Однако народ, родина и история, данные нам от рождения, есть только фундамент, определяющий наше развитие. Человек и этнос не могут правильно развиваться в духовном и нравственном смысле, если у них нет правильной установки, правильного целеполагания и правильного знания о своем предназначении и тех «инструментах», которыми он владеет для своей исторической реализации.
В истории прежде всего реализуется некая сверхсознательная установка этноса. Человек и этнос организованы намерением. Намерения коренятся в религиозном осмыслении своего предназначения в свете познаваемого в меру данных нам Свыше возможностей, через духовно зрелые интуитивные прозрения Божественного замысла о данном народе.
Духовный строй народа определяет и его душевный настрой, который сохраняет известную историческую постоянность.
Правильная установка развития этноса должна реализовываться в соответствии с душой народа. У каждого этноса, как и у человека, есть особая душа. Когда народная душа становиться темной, угасающей, народ слабеет и умирает. Когда душа горит очищенным пламенем веры и надежды, силы и любви, народ готов исполнить свое историческое предназначение.
Для этого душа народа должна достичь полноты самосознания, полноты волевого акта, обретаемых через глубину своей духовной традиции.
Исторические предания, легенды, мифы – «сияющая мечта души народа, прямое ее выражение, живое откровение», – писал французский писатель и мыслитель Эдуард Шюре.
Глубины народного подсознания, запечатленные в легендах, как в волшебном зеркале отражают прошлое и будущее, величественные фигуры истории свидетельствуют о вечных истинах. Великие мифологические предания будят чувство символического совершенства истории, ибо в них в наибольшей чистоте проявляется коллективная душа народа, его особые психологические свойства, спонтанные проявления национального духа, украшенные тонким ароматом истинной поэзии, овеянные ветрами священного вдохновения.
Эдуард Шюре знал таинственно облагораживающую силу древних преданий, влияющих на дух человека: «В нас живет два существа: несовершенный человек, грубый, полный желаний и слабостей, и другой, сияющий двойник, идеал, заключенный внутри нас, который проявляется в решающие моменты жизни. Это прообраз нас самих, и, уверяю вас, за ним будущее. Это и благородное призвание, и вечная мука для тех, кто лишился рассудка из-за осознания этого. Это счастье и горе тех, кто удостоился этого видения! Они вынуждены вести тяжелейшую битву. Ибо кто захочет отказаться от своей божественной природы, ощутив ее? Однако то, что верно для человека, верно и для народа. В жизни народа бывают проявления духа более или менее поверхностные, более или менее глубинные. На поверхности лежит грубая ткань материальных фактов. Литература рассказывает нам о более глубинных явлениях сознания народа; легенда же открывает нам глубины этого сознания, ибо источник ее – религиозные чувства, а форма – поэзия. История показывает нам народы такими, какими они были; легенда – такими, какими они могли бы быть, какими они мечтали стать в лучшие моменты своей жизни».
Легенды, исторический миф имеют огромное значение для глубинной психологии народа, для его исторической жизненной энергии. Если история народа перестает играть роль живого мифа, структурирующего космос национального бытия на всех уровнях, то она превращается в мертвый балласт окаменелой традиции, с которой у народа рвутся нити живой связи, и от которой зачастую просвещенные слои хотят избавиться. Они буквально стремятся стряхнуть с себя эти цепи отягощающего прошлого, сохранность которого не имеет в их глазах никакого смысла.
Появляется усталость от истории, и стоит случиться социальному потрясению, революции, например, как возникает неминуемый соблазн ломки всего и до основания, только затем, чтобы начать все с чистого листа.
Революционное сознание жаждет «чистого» творчества, абсолютно ни чем не обусловленного, имеющего своим источником вдохновения индивидуальный, спонтанный и, как следствие, неглубокий творческий порыв.
Историческое сознание, коренящееся в национальной мифологии, требовательно обуславливает творчество, определяет развитие мысли в рамках определенной духовной традиции. Именно историческое сознание погружает человека в историю как в осмысленный процесс, имеющий начало и конец, имеющий глубину и высоту творческих исканий.
Историческое сознание требует понимание того факта, что меняющиеся внешние условия жизни ставят перед человеком задачу творческого поиска ответов на вызов времени, ответов, которые должны находиться в точном соответствии с духовными установками данной традиции, не противоречить общему священному смыслу бытия, как этносов так и индивидуумов, полностью реализующих свои дарования только при условии сохранения духовной преемственности поколений предков.
Напротив, выход из традиции в поисках творческой свободы, выход из потока исторического бытия, где человеку дана свобода плыть против течения, объявление конца истории есть, по своей глубинной сути, бегство от творческого подвижничества.
На самом деле, с концом истории прекращается всякий смысл человеческого бытия. За пределами истории человека может ожидать только дурная бесконечность циклически повторяющихся событий, лишенных всякой духовной векторности и оставляющих на долю человека унылую свободу бесцельной жизни многолетнего овоща.
Именно поэтому поиски духовной творческой свободы для индивидуума и народа должны лежать исключительно в границах исторически очерченных духовных традиций, выход за пределы которых ведет лишь в бесплодную пустыню биологического вегетативного существования, натужно расцвечиваемого псевдокультурным кривлянием постмодернизма.
Чтобы начать осмысленное движение в будущее, невероятно важное значение для народа играет первый шаг в правильном направлении, которое не всегда легко определить. Будущее – это не всегда только вперед!
Протопресвитер Александр Киселев, как и многие лучшие русские умы двадцатого столетия, считал, что «это должен быть шаг в глубины прошлого, в одиннадцатый, двенадцатый век, как туда уже шагали мы из пятнадцатого: «Задонщиной» в «Слово о полку Игореве», Андреем Рублевым к благодатности и человечности Владимирской Богоматери. Да, шагнем именно туда, к своим истокам, а не к спиритуалистическим перепевам Запада. К реальности святых мучеников, икон, таинств, благословения, молитв…к Церкви, которая и сама, в лице многих ее представителей, должна пробудиться от сна, навеянного человеческими слабостями».
И далее он же положительно утверждал: «Чтобы встать на такой путь, нужно до конца поверить, что страна наша особая, что в нее действительно «можно только верить», что ее культура создавалась особо – «просвещением лица Твоего» и обильными «поты и кровьми». Нужно верить, что «существовала своеобразная и великая культура – культура глубокого озера Светлый Яр, как бы незримая, плохо понятая и плохо изученная», как писал Д.С. Лихачев. Нами до сих пор не понята эта потаенная культура, сохраняющая дух таинственности, величия и уникальности, культура, жемчужиной которой является русский народ и его духовная традиция.
Есть ли будущее у нашей России? Не то будущее, которое нам готовят архитекторы глобализации, а настоящее будущее, в котором наши дети с гордостью будут говорить, что они русские?
Духовный смысл переживаемых событий всегда скрыт от непосредственных участников. Он никогда не лежит на поверхности, но всегда сокрыт в таинственной глубине. И только подлинная история высвечивает духовно чутким натурам перспективу будущего, угадываемую, исходя из логики событий ушедших эпох, логики особой, духовной! Только в прошлом ключ нашего будущего. Если наше прошлое безвозвратно умерло, тогда у нас будущего нет! Да и не только у нас. Кончится без остатка историческая Россия, и вот именно тогда наступит конец Истории, но ни на миг ранее того.
Без России православной дальнейшее существование мира становится бесцельным. Но если мир еще стоит, сотрясаемый кризисами современной цивилизации, значит есть у нас не тщетная надежда, что во глубине Светлоярской живет Святая Русь, которая выйдет еще над гладью священных вод и сверкнет миру Великой Россией.
Конечно, ушедшего не вернуть целиком. И не в этом наша цель. Для нас речь должна идти не о новом и старом, а о вечном, о том, что было, есть и будет в нашей России.
Отец Сергий Булгаков, однако, утверждал: «Надо вернуться к далекому прошлому, ибо подлинная иерархия исторических эпох обратна обычной картине эволюции. В начале было изобилие благодати, св. Пятидесятница – к ней и должно вернуться, ибо это была абсолютная точка в историческом потоке, метафизическое сосредоточение его. В сущности, уйти в это прошлое – уйти не назад, пройти через текучее к Вечному, Абсолютному. Лишь поняв, как произошло то оскудение духовной жизни, в котором мы ныне прибываем, можно найти выход…Единственно праведный и вожделенный путь для нас – это углубление и оживление исторического предания».
Наше вечное мы видим в нашей священной истории. Мы учимся постигать вечность через нее, и по этой причине отечественная история нам бесконечно ценна. В истории мы видим не буквы и цифры, слагающиеся в тексты и даты, но дух нашего народа. Никто не собирается воскрешать старину, старину букв, но, изучая даже крупицы духовного наследия, мы чаем вернуть утраченный духовный облик нашего народа, чаем вернуться на путь, ведущий нас от прекрасной древности в священную вечность.
Настоящий историк народа – это рудокоп, добывающий вечность из прошлого. И если мы действительно желаем строить наше будущее, а вместе с тем и предопределять судьбы мира, то мы должны четко понимать, почему именно исторического будущего мы строить не сможем, не возвращаясь в наше дорогое прошлое. И наша грядущая Россия должна быть достойна своего потаенного последнего царя, предвещенного прозорливыми старцами, в чье реальное бытие так тяжело верить современному человеку компьютерной эры, которое от этого не становится менее реальным.
Нам не дано механически реставрировать ту, ушедшую, императорскую Россию. Но наше прошлое мы обязаны срастить с нашим будущим именно в том самом кровавом месте разрыва, в котором воссиял святостью наш последний монарх со всей своей семьей и слугами.
Действительно воссоздать мы можем только дух исконной России, которым наша родина жила всегда. Нам нужно воскресить из небытия именно тот самый дух, которым жила императорская Россия, имевшая разные облики в прошлом, но всегда остававшаяся самой собой, пока не произошла страшная и окончательная подмена, ставшая причиной страшного исторического крушения.
Мы должны возжелать нового озарения той благодатью, что покрывала историческую Россию, Россию, служившую всем своим древним государственным строем только Истине. Как только русский народ перестал напряженно ощущать необходимость служения Истине, исторически воплощенной для нас в Православном Царстве, так он немедленно свалился в пропасть исторического небытия.
Много ли осталось нам от той исторической России?
Остался русский народ. Народ не как органическое целое, а как взвесь человеческих душ, лишенная спасительного щита внешней безопасности, осуществляемого ранее национальным государством, лишенная духовной целостности, обусловленной издревле принадлежностью к матери православной Церкви.
Как это ни горько признавать, но народ русский уже не есть органическое целое, но лишь биологическая масса, почти лишенная чувства собственной ценности для истории. В кровавом двадцатом веке русские стали одновременно и жертвой и орудием сатанинской власти. Понимание этого черного провала, покаяние за него – есть необходимое условие нашего национального оздоровления.
Наша история – это, прежде всего, наша историческая идея, идеал Святой Руси.
Наша история смыкается с особым национальным, метафизически заостренным мессианским чувством исключительной близости, прямо сродности народа русского, в его соборном единстве, Христовой вере.
Наше религиозное сознание пронизано национальным мессианизмом и национальной исключительностью. Наш идеал – это наш народ, каким он предстает в вечности, а не в сегодняшнем жалком состоянии.
Одна из самых справедливых и светлых мыслей Владимира Соловьева, обретающая свою истинную полноту только во вневременной перспективе, заключается в его уверенности, что народ русский есть народ теократический, или царский, призванный утвердить на земле особую форму государственности и общественного устройство, максимально возможно приближающуюся к идеалу Царствия Божьего.
А.С. Хомяков также отождествлял русскую национальную идею с воплощением самого христианства в жизни человечества, с осуществлением на земле максимально возможного подобия Царства Божьего в образе вселенской теократии. В русском Православии воедино слились «Свет с Востока», мистическое прозрение в тайны последнего, запредельного откровения, и волевая, человеческая, римская энергия, а также, дух свободного исследования протестантской Германии, особенно в послепетровское время. Все это было, и все это по-прежнему влечет наше сердце к себе как самая важная, жизненная святыня, наш национальный идеал, который мы способны воплотить в реальные исторические формы даже после краха, принесенного нам последним столетием. Кризис, который сейчас переживает Россия, типологически схож с острым идейным кризисом нашей интеллигенции начала ХХ века. И тем не менее именно в тяжелые времена для России у ее лучших умов происходит некое мистическое озарение, и они видят духовными очами единую, целостную, истинную и предвечную Россию.
Как писал Евгений Трубецкой, в тяжелые времена «возрождаются могучие узы солидарности: восстанавливается распавшаяся, казалось бы, давно порванная связь поколений. Их историческое преемство становится явным; единство общей жизни, связующей их в национальное целое, ощущается с небывалой силой. Именно теперь, в дни повышенного национального самосознания (1914 г. –
Отсюда – то новое чувство, с которым мы смотрим на памятники старины. Как многое раньше казалось нам в них чуждым и непонятным! А теперь немые стены становятся говорящими, и оживает то, что раньше нам казалось давно умершим. Именно теперь, при свете нашего нового духовного опыта, нам неожиданно открывается та духовная связь, которая нас с ними соединяет…
Духовное ощущается как подлинно прекрасное и радостное…
В минуты общего возрождения духовной жизни богатство (материальные богатства России. –
Та легкость духа, с которой мы переносимся в их (предков. –
В изменившейся исторической обстановке мы видим перед собой все тот же духовный облик России и с новой силой чувствуем над нею все тот же взмах могучих крыльев».
Ибо ничто не может истлеть в нашей истории, что в ней есть подлинно русского, освященного нашей Христовой верой. Этот идеал жив, потому что он вечен своей сопричастностью нашей главной святыни – церкви православной.
Вера в особую историческую судьбу Отчизны наш священный, неизменный идеал, возвышенный и очищенный нашей православной верой. И этот идеал есть некая священная огненная стрела, запущенная в будущее из прошлого нашими предками, стрела, пробивающая таинственным образом избранные сердца.
И так, с зияющими ранами уязвленного сердца эти люди в тоске идут по современной жизни одинокими зачарованными странниками, пока не встречают на своем пути такое же раненное сердце. И от встречи такой раны сердца перестают болеть, и в них, переполненных свежим чувством братской любви и единения, возгорается пламень надежды, дарящей силу, возвышенную веру в зарю таинственного дня национального Воскресения.
Стрела Святорусской идеи пронзает не только сердца православных верующих, воцерковленных людей. Ей навылет простреливаются и далекие от Церкви, но духовно чуткие русские и нерусские люди, многих из которых эти стреляные раны приводят в церковную ограду, где только и врачуется ностальгическая боль за Святое, утраченное и ныне потаенное отечество.
И в этом счастливый дар Божий для нас.
Даже в этом людском хаосе индивидуумов, говорящих еще на русском языке и мыслящих иногда по-русски, вдруг поднимаются великаны русского духа. И пусть они остаются одинокими скалами среди безжизненной людской пустыни, их с каждым годом в России становится все больше. И наша вера в том, что наступит тот час, когда эти «вершины русскости» превратятся в горную цепь. Эти люди станут тем хребтом, вокруг которого нарастет мясо нового русского народа, будущего новым только постольку, поскольку он будет все тем же древнерусским племенем.
Гениальный наш мыслитель Д.В. Болдырев, которого мы уже цитировали, провидчески видел: «Но на смену массам уже идут единицы. По-видимому, настало время разрушения наружных стен церкви и сокращения ее до внутренней цитадели, до завязи новой жизни и новой культуры. Кто же, – задумывается Болдырев, – составит небольшой гарнизон цитадели? Ясно кто, – отвечает себе обратившийся всей душой к церкви русский интеллигент, – русская интеллигенция, не второсортная, а настоящая, возглавляемая своими пророками – Вл. Соловьевым, Достоевским, Леонтьевым – должна войти в Церковь, чтобы внутренне переродить ее».
Русская интеллектуальная элита должна войти в церковь сообществом, а пребывать в ней обязана орденом, с особым и небывалым послушанием – формировать новую национальную русскую духовную элиту.
Духовный кругозор современного христианина должен позволять ему решать задачи имперского масштаба, которые всегда стояли и до конца истории будут стоять перед русским народом. Этот имперский дух неразделимо сопряжен с самой церковностью русской жизни и русского быта. Вместе с духовными основами православной веры, вместе с установлением поместной церкви на Руси мы заимствовали и имперский размах задач духовного просвещения и государственного строительства, основанного на строгой иерархии служения, размах, завещанный нам Византией и Римом.
И далеко не всякое общественное устройство способствует правильному и полноценному процессу воцерковления современной интеллигенции. Крайне ошибочно думать, что сейчас для этого созданы идеальные условия. И дело тут вот в чем.
