Все бросить, все поломать ради спасения того, что родилось, — нет, об этом, конечно, не могло быть и речи. На вокзале всему придет конец. Надо было убедить себя, что тут уж ничего не поделаешь. Разве все не оговорено заранее? Самое тяжкое — это то, что она будет страдать. Каким приятным чувством был бы эгоизм, если б от него страдал только ты сам! Как охотно мы хватаемся за любую возможность, пользуемся любой оплошностью.
Появилась матриса, и перрон заполнился розовыми передничками и куртками из искусственной замши — это ученики приехали в коллеж из дальних селений в верховьях Гаронны.
В купе пахло школой. Анри и Теодор уселись рядом, как в классе. За ними в вагон вошли рабочие. Они ехали наниматься на бумажную фабрику, которая находилась на третьей остановке от Сарразака. Напротив Анри уселся североафриканец со сморщенным от холода лицом, в шерстяной шапке, надвинутой на глаза. На щеке у него была свежая ссадина. Следствие драки пли стычки с полицией. А может, просто у него плохая бритва? Накануне в Бордо было две или три потасовки. Ничего, конечно, серьезного, да и почему именно этот человек должен был участвовать в них? В Жиронде все было тихо, всегда было тихо, но положение могло измениться. Это начинается, как пожар в сосновом лесу сухим летом, — короткие вспышки, которые невозможно предвидеть, но которые вызывают страх, лишь подчеркивающий и отягощающий каждую минуту покоя. Анри чувствовал, как по мере удаления от тихого мирка Сарразака он постепенно погружается в насыщенную драматизмом атмосферу остального мира. Он пробежал глазами заголовки в газете, которую держал в руках. Стычки, унесшие с собой накануне более ста человеческих жизней, вроде бы прекратились. Надолго ли? Сто убитых в Северной Африке — живя в Сарразаке, трудно сказать, много это или мало. Анри еще смотрел на все глазами сарразакского жителя, но уже вечером, в Марокко, у него появятся другие критерии, которые, хочет он того или нет, навяжет ему жизнь. А о Жане лучше не думать.
— Ты еще долго намерен там торчать, братишка? — спросил он его при прощании. — Неужели для тебя не найдется места во Франции?
— К сожалению, найдется. Хорошо уже то, что мне позволили пробыть там так долго.
— Но эти твои легионеры, парашютисты — ты же больше не веришь в их миссию. Ты сам мне говорил. Делать им там больше нечего.
— Да, к счастью, нечего. Но потому-то я и не хочу бросать их сейчас. Ты представить себе не можешь, как болезненно они все это воспринимают. Трудно выходит из игры, когда она еще идет. С тобой так никогда не бывало?
Нет, с ним так никогда не бывало. Ну а с ней? А с Мадлен? Ведь Мадлен тоже помимо воли вынуждена была выйти из игры.
Он так и не встретился с ней до отъезда. Ничего, они еще успеют обо всем поговорить, когда он вернется в июне. Конечно, о том, чтобы возобновить супружескую жизнь, сейчас не может быть и речи, если вообще стоит ее возобновлять. Пока надо затянуть развод на несколько месяцев. А там будет видно.
Что будет видно? Раз уж возникает такой вопрос, надо его решать. Еще неделю тому назад будущее представлялось ему ясным и не было никаких оснований что-либо пересматривать.
Анри все тщательно обдумал. После революции кубинцы неоднократно предлагали ему вернуться в Гавану. Предложение было заманчивым, но ничто так не отягощает человека, как мечта. Молодые североафриканские государства — это было бы не менее интересно, чем Куба Фиделя Кастро, такую возможность нельзя упускать. И потому, пока Анри верил в скорое разрешение алжирской проблемы, он медлил с ответом. Но война затягивалась, и ему пришлось отказаться от своей мечты. Незадолго до своего кратковременного посещения Сарразака он согласился заведовать в Гаванском университете кафедрой истории колонизации. Этот год, когда ему придется подменять своего коллегу в Бордо, явится как бы переходным периодом; быть может, ему удастся добиться официального назначения. Если же французское правительство — хотя это маловероятно — откажется командировать его на Кубу, Анри подаст в отставку и плюнет на свою карьеру.
Словом, жизнь придется начинать сначала. Это не пугало его даже сейчас. Его пугала лишь собственная боязнь непоправимого. Сжечь мосты — пожалуйста, но при этом сохранить дощечку, жердь, буй, кусок каната, чтобы была хотя бы иллюзия того, что можно вернуться.
