А Тастэ даже отшатнулся, обнаружив архивариуса. Право же, можно подумать, что этот фанфарон преследует его. Куда ни пойдешь — всюду он. Ну пусть бы еще в церкви, в кафе, но встречаться с ним в светской школе — это уж слишком. И Тастэ бросил на несчастного взгляд, исполненный такой ярости, а усы его столь угрожающе встали торчком, что Теодор вскочил, бормоча извинения. Но тут вмешался Кош, с улыбкой наблюдавший за этой немой сценой.
— Куда же вы, дорогой Гонэ! Мне ведь еще не поговорили о делах. И потом, вы не довели до конца своей мысли о преимуществе греческого языка…
Госпожа Кош с томным вздохом опустилась в кресло.
— Ах, господин Тастэ, если бы вы знали, как интересно беседовать с господином Гонэ! Его можно слушать без конца…
Шутит она или говорит всерьез? Тастэ взглянул на нее, но увидел такую ясную, такую обезоруживающую улыбку, что лишь пробурчал что-то нечленораздельное. И сел рядом с архивариусом. В наступившем тягостном молчании Кош внимательно изучал Гонэ.
— Вы очень перегружены? — неожиданно спросил он.
— Простите?
— У вас много учеников в пансионате святого Иосифа?
— О нет. Я веду латынь только в первом классе. Там восемь учеников, и я занимаюсь с ними три часа в неделю. А греческим у меня занимаются три ученика в четвертом классе и два в третьем, я преподаю им вместе три часа в неделю, и еще пять учеников во втором классе и в первом, им я преподаю два часа в неделю… Как видите, не так уж много.
— Но и не мало. Давать восемь часов в неделю в старших классах, плюс готовиться к урокам, проверять тетрадки, проводить опросы, да еще работать архивариусом — это довольно большая нагрузка. Но я надеюсь, вам хотя бы платят соответственно?
Ему ничего не платили, и Кош это знал. Но Гонэ попался на удочку.
— Видите ли… для меня это, так сказать, скорее приятное времяпрепровождение, развлечение… А жалованья, которое я получаю как архивариус, мне вполне хватает… Я никогда и не просил…
— Неужели вы хотите сказать, что работаете бесплатно?! — вырвалось у госпожи Кош.
— Бесплатно — нет, мадам. Аббат Ведрин обеспечивает меня книгами, канцелярскими принадлежностями. Кроме того, по средам и четвергам я ем у них в столовой. А потом, я даю дополнительные уроки и получаю за это определенный процент…
— Но постоянного жалованья, — вмешался Тастэ, — у вас все-таки нет? Вам ничего не платят за ваш труд?
— Вообще говоря… нет.
Кош с сокрушенным видом покачал головой.
— Позвольте мне, как старому профсоюзному деятелю, осудить это, мосье. Вы скверно поступаете, очень скверно…
— Но…
— У вас, конечно, есть постоянное место, вы служащий муниципалитета и, очевидно, можете себе позволить роскошь работать даром, по подумайте о бедняге, который вынужден жить на учительское жалованье. Вы же ставите его в ужасное положение. Попробуй он попросить прибавку, пусть даже самую мизерную, и ему сразу скажут: «Позвольте, а господин Гонэ? Он вообще работает даром!»
Теодор был сражен. Подобный довод никогда раньше не приходил ему в голову, но привычка вопрошать свою совесть позволила ему понять всю справедливость этих слов. Его наивная душа пришла в смятение от того, что он раньше об этом не подумал. Впал он в этот грех по гордыне или из эгоизма? Не похвалялся ли он в душе своим бескорыстием, которое на самом деле было греховной кичливостью? Растерянный, смущенный, он не знал ни что думать, ни что отвечать. И корил себя за то, что вступил в этот разговор. Всегда так бывает, когда связываешься с этими людьми, у которых ум слишком гибкий, а язык слишком бойкий. В смятении он по привычке старался найти, за что бы уцепиться, — молитву, мысль, воспоминание… Госпожа Кош опять сидела так, что свет падал ей на грудь, и Теодор снова вспомнил Ланселота: «Sternon — грудная кость, шея и грудь, stephô — венчаю, sthethos — дары этой груди…» Нет, даже попытка призвать на помощь мысль не удалась.
И тут его неожиданно выручил Тастэ. Старик уже некоторое время наблюдал за ним.
— А знаете, Кош, — сказал он, — я не согласен с вами. О-о, я знаю, теперь думают иначе, но в мое время преподавание было миссией, понимаете? И мы, старики, учительствовавшие в добрые старые времена, мы способны были работать бесплатно… во-первых, чтобы досадить попам — извините, мосье, — а еще потому, что любовь к своему делу сидела в нас крепко и изгнать ее можно было бы, только лишив нас жизни!
Кош слушал с улыбкой. Теодор машинально осушил свой бокал. Теперь он чувствовал себя лучше.
— Так вот, — продолжал Тастэ, — когда я вижу, что мосье учит детей из любви к делу, я снимаю перед ним шляпу, хоть он и работает у попов… Значит, у него есть призвание, и мне хотелось бы, чтобы оно было у всех молодых учителей!
