— Как сказать… Я доверяю сарразакским жандармам, местным полицейским, инспекторам Сюртэ, которые были тут на днях — невероятно важные. Я даже доверяю тебе, хотя давно потерял тебя из виду… Но полиции в целом — стоп. Согласись, что тут нельзя всем доверять.
Комиссар еще больше ссутулился и промолчал. Во дворе фермы появились посетители.
— Здравствуйте, профессор, — сказал аббат Папон. — Я узнал, что вы ранены.
— Сущий пустяк.
— Это очень огорчительно. А где я могу видеть Эрнандесов? Наша приходская казна не так богата, но если мы можем чем-то помочь…
— Роза возится со скотиной, а Хосе и его отец на кухне.
Ведрин на секунду задержался — глаза у него были тусклые, губы поджаты.
— А тех, кто устроил покушение, арестовали?
— Право же, господин аббат, вам следовало бы обратиться с этим вопросом к комиссару — он тут, рядом.
Под суровым взглядом аббата полицейский завертелся, словно рак, вытащенный на сушу.
— Никто нам не помогает, — принялся он жаловаться, — никто нам ничего не говорит…
— Господин комиссар, — сказал Ведрин, — я могу назвать вам шесть имен. Ручаюсь, что каждый из них является активным членом ОАС и что по крайней мере один из них принимал участие в этом покушении. Но если я вам дам этот список, могу я рассчитывать на то, что вы немедленно арестуете этих людей?
— Да, да… Только… Нужны ведь доказательства или надо застать этих молодчиков на месте преступления… В противном случае можно лишь установить за ними наблюдение, допросить… Ну, если префект согласится, можно на две недели посадить под арест, а потом их все равно выпустят! Мне нужно схватить их за руку!
— Вот видишь! Что я тебе говорил? Все это уловки.
— Но вы, интеллигенты, вы же первые поднимете крик, если мы начнем арестовывать всех подряд! На полицию, как ты понимаешь, можно все валить! То один виноват, то другой… Поэтому для меня все одинаковы!
— Только если бы ты искал коммуниста, то давно бы уже упрятал его за решетку. А потом я, право, не понимаю, почему для тебя все одинаковы. Демократ должен пользоваться правами, которых не может быть у фашиста. Пора покончить с этим проклятым нейтралитетом. А вы, господин аббат, вы тоже держитесь нейтральных позиций перед лицом добра и зла?
Ведрин еще больше поджал губы.
— Бог, — сказал он, — велел мне любить своего ближнего, как самого себя. Но он никогда не говорил, что моим ближним может быть дьявол.
И он ушел вслед за Папоном. Комиссар выплюнул окурок, проследил взглядом за его полетом и пожал плечами.
— Настоящая инквизиция, — буркнул он.
— Более или менее, но, как историк, могу тебе сказать, что про инквизицию слишком много насочиняли. Мне кажется, я предпочел бы, чтобы меня судила инквизиция, чем иные судьи из Бордо.
Они направились к тому месту, где была подложена взрывчатка. Диверсант, к счастью, ошибся окном. Комната, где в момент взрыва находился Хосе, была лишь слегка повреждена. Вся сила взрывной волны обрушилась на сарай, где лежали старые инструменты. Каменный подоконник разлетелся вдребезги и образовалась дыра в тридцать сантиметров. Комиссар взял немного каменной крошки.
— Тут действовали не пластикеры. Это взрывчатка, применяемая крестьянами, — такая же, какую подкладывали твоим коллегам в Бордо. Последнее время здесь никто не корчевал пней?
— Все репатрианты это делают, когда получают надел, да и не только они.
В эту минуту во двор въехала серая машина и следом за ней почтальон на мотоцикле.
— Вам два письма, господин Лассег! Это здесь подложили бомбу? Вот мерзавцы! И до чего только они дойдут с этой своей политикой!..
Почтальон уехал, а из машины вылез архитектор — Анри сразу признал его. Прежде чем подойти к нему, Анри бросил взгляд на письма. Оба почерка незнакомы. И он сунул их в карман. Помимо архитектора, красивого старика с румяным лицом, щеголявшего в светло-кремовых перчатках, приехал подрядчик и представитель департаментского комитета содействия светскому художественному воспитанию. Оба они были примерно одного возраста — лет тридцати, но внешность того и другого была обманчива. Худой блондин с редкой шевелюрой и блуждающим взглядом сокрытых за очками глаз, подрядчик казался рафинированным интеллигентом, тогда как специалист по художественному воспитанию, коренастый малый с бородой, лохматый и нескладный, словно деревенский фавн, скорее походил на строителя.
Архитектор с видом знатока принялся осматривать повреждения.
— Недурно… Современное здание ни за что не выстояло бы. Посмотрите на эту стену: добрых два фута отличного камня! Им, наверно, пришлось положить немало взрывчатки.
— Иными словами, — заметил Анри, — если бы они не ошиблись окном, девять шансов из десяти, что сын Эрнандеса был бы убит.
— Да, конечно. Скажите, он случайно не коммунист?
— А собственно… Да.
— В таком случае…
И он с вежливым безразличием развел руками.
— Что в таком случае? — хриплым голосом спросил специалист по художественному воспитанию. — Если коммунист, так уже не человек? И можно убить его, как собаку? Я лично не обожаю коммунистов, но, ей-богу, еще меньше люблю убийц!
