Подрядчик, к которому были обращены эти слова, лишь печально покачал головой.
— Извините, но в этом вопросе я не могу быть с вами заодно. Понимаете ли, я из Константины. Я все потерял, в том числе и семью. И если алжирские репатрианты даже взорвут весь мир, я не могу их осуждать… А потом, — добавил он с улыбкой, — благодаря им у меня есть работа.
— Смотрите, будьте осторожней с комиссаром, он ищет подозрительных, — заметив его улыбку, посоветовал Анри.
— Да я сам прожил три года в Алжире, — вмешался комиссар. — Но я не согласен с мосье, потому что, дай им волю, они тут устроят бордель, и люди превратятся в дикарей. Конечно, здешние жители меньше бы кричали, если б пережили то, что мне довелось там увидеть. Когда за день подбираешь по восемь-десять трупов, взрыв, от которого разлетаются камни, тебя не может взволновать.
Архитектор, которому явно наскучил весь этот разговор, нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Анри повернулся к комиссару.
— Я тебе больше не нужен?
— Нет. Я вернусь, может быть, завтра. Не беспокойся, вас будут как следует охранять. Поскольку здесь немало репатриантов из Алжира, префект решил укрепить силы жандармерии и разместить довольно значительный отряд республиканской безопасности в Колаке и Сарразаке, пока все не утихнет.
— Сколько же, вы думаете, это продлится?
— Боюсь предрекать. Поговаривают о перемирии в будущем месяце.
— Что-то не очень в это верится.
Архитектор и подрядчик уже сидели в машине. Анри сел впереди, рядом со специалистом по художественному воспитанию, который вел автомобиль. Утро было холодное и туманное. Дорога еще потрескивала после заморозков. На берегу Гаронны туман вдруг поднялся, и, словно серебряное лезвие, показалась река, молчаливо и стремительно катившая свои воды меж пологих берегов. Когда они подъезжали к дороге, ведущей в «Ла Гранжет», бледное солнце на светло-голубом небе вдруг осветило множество белых цветов среди зелени сада.
— Смотрите-ка, — воскликнул архитектор, — сад цветет! Как рано. Того и гляди замерзнет!
— Мы называем эти деревья сливами-республиканками, — заметил Анри. — Они цветут каждый год двадцать первого января. Хотя сад защищен со всех сторон, примерно через год здесь в это время бывают заморозки, а деревьям хоть бы что.
— Похвальная последовательность! Не мешало бы нашим современникам быть столь же твердыми в своих политических убеждениях.
Анри с любопытством посмотрел на архитектора. Бывший генеральный советник, радикал, он совершил во время войны немало ошибок, которые поставили его под подозрение в 1944 году. О политических событиях, которые были после июня 1940 года, он постарался забыть, однако бережно лелеял, как единственный нетронутый цветок своего сада, добрый старый антиклерикализм.
Они выехали на луг, полого спускавшийся к «Ла Гранжет». Архитектор окинул взглядом тонкие очертания ив и тополей.
— Великолепное место. Удивляюсь, как это до сих пор никто не подумал соорудить здесь что-нибудь.
— Этот луг часто затопляет, — сказал Анри.
— Затопляет? Ведь он же высоко расположен!
— Как только вода в Ла-Реоле поднимается выше десяти метров, она заливает нижнюю часть луга. В тридцатом году здесь все было под водой, кроме вершины холма, где стоит здание. Ланнелюки построили его в единственно возможном месте.
— Обидно, что такой участок пропадает.
— Можно найти способ его использовать. Если у Коша будут средства, он хочет засыпать низину, чтобы сровнять ее с наиболее высокой частью луга и устроить там футбольное поле.
«Ла Гранжет» была в свое время загородной дачей. От главного здания, построенного примерно в 1770 году бордоским судовладельцем Бернаром Ланнелюком, остались лишь развалины. Его невестке несколькими годами позже пришла в голову тщеславная мысль возвести нечто вроде Малого Трианона. Это было низкое строение, метров сорок в длину, довольно красивое и живописно расположенное на склоне холма. В начале XIX века тут устраивали публичные балы, пользовавшиеся весьма дурной славой, а потом, когда по Гаронне стали плавать баржи, здание превратили в гостиницу для моряков. Бабка Анри по отцовской линии была дочерью последних владельцев этой гостиницы. Старик Лассег — в зависимости от обстоятельств — пользовался этим домиком как складом пли как винным погребом. В период между двумя войнами «Ла Гранжет» даже сдавали артели рыбаков. Анри помнил больших, белых с золотистым отливом рыб, которых взвешивали на безмене у порога, где пахло илом и водорослями.
Тастэ и руководители Лиги борьбы за светскую школу стояли у входа в зал.
— Дела идут полным ходом, — воскликнул Тастэ, потирая руки. — Художник уже подобрал краску для стен.
— Ну и как?
— Немножко темновата.
Они вошли в зал, где сновали рабочие.
— А получится у вас пятьсот мест? — спросил Анри.
Архитектор беспомощно развел руками.
