Но она не пожелала. Она любила своего мужа и не стремилась пускаться в новое плавание. Не столько помощником, говорила она, будет ей муж, сколько доставит хлопот. Ведь главная забота женщин, считала она, — исправлять глупости мужчин. И она предпочитала предотвращать эти глупости, а не исправлять их. Именно этим она, кстати, и занималась в момент Освобождения, в 1944 году. Тогда в воздухе пахло сведением счетов и репрессиями, женщине могли голову обрить, мужчине — пустить пулю в затылок. Все мужское население Сарразака, казалось, сошло с ума. Наиболее благоразумные впали в детство и принялись играть в свою «маленькую войну». Тастэ покраснел, вспомнив, как он сам, точно индеец племени сиу, торчал на военной дороге с допотопным пугачом в руке. И вот тогда Марта созвала в мэрию женщин и захватила власть — в буквальном смысле слова захватила. На перекрестках появились женщины-постовые. Женщины занимались распределением продуктов. Это было нетрудно — ведь все они кончили школу. Дела пошли как по маслу, и Марту попросили не оставлять управления муниципалитетом. Она пробыла в мэрии до первых выборов… которые, естественно, вернули кресло мэра одному из Лаказов. Тастэ как сейчас видел ее: вот она председательствует на бурном заседании муниципалитета. На ней платье, которое она надевала на занятия в класс, — бумажное платье в голубой цветочек. И говорила она тем же голосом, что и в классе, чистым и ровным, который без труда перекрывал гомон, царивший на школьном дворе во время перемен. Взгляд ее переходил с одного лица на другое — не пронизывающий, а уверенный и твердый, как рука, всегда готовая поддержать. А какое у нее было лицо… Такого он ни у кого не видел — открытое и озабоченное, грустное и в то же время исполненное надежды, даже веры, — так сквозь тревогу проглядывает порой радость…
Тастэ внезапно заметил, что он в упор смотрит на новую статую богоматери, стоящую над главным алтарем. И в ту же секунду понял, что она похожа на Марту.
Но тут опять этот мерзкий Гонэ, возвращаясь после причастия, молча остановился возле него. В той же позе. Должно быть, он всегда держится так, будто только что проглотил кусочек тела господня. Тастэ буркнул слова извинения и, опрокинув скамеечку для молитвы, направился к проходу — шаги его гулко отдавались под сводами нефа.
На террасе «Кафе Карла Великого» первый заместитель мэра Фоссад допивал шестой за это утро бокал белого вина. По правде сказать, для человека его сложения это была сущая ерунда. Фоссад походил на бурдюк из старой кожи, в котором ровно столько вина, чтобы, скособочась, он мог удержаться на стуле, но недостаточно для того, чтобы он мог выпрямиться и обрести нормальный вид. Бутылка, которую, словно амеба, облепила его рука, бокал, который он подносил ко рту, казались удивительно маленькими, до странности не вязавшимися с этим великаном. Ему куда больше подошло бы пить прямо из шланга автоцистерны.
К нему надо было долго присматриваться, чтобы добраться до нутра. Проникнув взглядом под нависшие веки, вы обнаруживали прежде всего необычайную подвижность — глазки бегали тревожно, словно у напуганного слона. Затем вы замечали на этом луноподобном лице, удивительно круглом и потому казавшемся добродушным и веселым, две морщины, две глубокие борозды, обрамлявшие рот, отчего он становился непомерно большим, а все лицо приобретало схожесть с театральной маской — маской страха.
И в самом деле, страх был обычным состоянием Жожо Фоссада. Когда-то игрок местной команды регбистов, он так отличился, что благодаря ему «Сарразакский олимпиец» на какое-то время стал чемпионом Франции и вошел в золотую когорту. Сей подвиг обеспечил ему пожизненное кресло президента спортивного общества, а также пост заместителя мэра по делам молодежи и спорта, который вот уже четверть века он бессменно занимал.
Казалось бы, столь прочное положение должно было внушить ему уверенность в себе, но пет: он боялся, что его побьют в школе, боялся зрителей во время игры в регби, боялся главного контролера на почте, боялся своих товарищей по профсоюзу, боялся немцев во время войны, боялся бойцов Сопротивления при освобождении страны, а теперь боялся дома жены, а в ратуше — мэра. С течением лет страх как бы окутал его слоем мягкого жира, в котором глубоко была упрятана его дрожащая душонка и который оберегал его, как жир оберегает от порчи лежащую в нем жареную гусиную ножку.
А потому он весь затрясся точно желе, когда официант дотронулся до его плеча:
— Эй, Жожо, вон мэр идет!
— Ой, господи! Уже?.. Что-то он сегодня раненько!.. Спасибо, Поль!.. Я бы пропустил его!..
И, переваливаясь, он так стремительно пересек площадь, что прибыл к ратуше как раз вовремя, чтобы открыть дверцу мэровской машины. Лицо его расплылось в улыбке, придавшей рту сходство с полумесяцем, покоящемся на тройном подбородке.
— Добрый день, господин мэр.
— Добрый день, Фоссад… Позвольте, я только дам указание моему шоферу. Через минуту я весь к вашим услугам.
