Кутузов прекрасно видел, как тушуется полковник Благово, рассказывая об отце, и счел сие прекрасным поводом перейти к расспросам о матери:
– А что матушка ваша? – спросил он как бы невзначай, ничем не выдавая свое истинное любопытство. – Она, помнится, тоже подвизалась на медицинском поприще?
Матушка! О, тут у Филарета развязался язык. В отличие от отца, мать была им не только любима, но и вызывала сыновнюю гордость. И тут Кутузову пришлось выслушать упоенный рассказ о том, какой искусной целительницей стала Василиса, как идут к ней на поклон пациенты из далеко отстоящих от их имения мест, и как не гнушается она никем, готовая помочь и соседке-графине и последней нищей сироте в их деревне. Однако сие повествование, произведя на Кутузова большое впечатление, ничем, в сущности, не удивило его. И даже история о том, как женщине удалось предотвратить холерный бунт, заставила его восхищенно покачать головой, но не поразиться: Василиса с ее любовью к людям и бесстрашием оставалась все той же, сам он ни на мгновенье не усомнился бы в том, что именно такую жизнь и суждено ей вести.
Но странное чувство испытывал он во время сего разговора: словно бы годы, проведенные в разлуке с нею, незаметно выскользнули из жизни и вновь поставили его лицом к лицу с юностью. Василиса все та же… Он не мог и не хотел расспрашивать сына о том, как нынче выглядит его матушка, предпочитая представлять свою любовь такой, какой она была в час их прощания – двадцатитрехлетней. Она все та же и она рядом – такое же чувство испытал он и в ночь, когда благодаря ее простодушному мужу и кстати попавшемуся на глаза портрету узнал о сохраненном ею чувстве к нему. Нынче же и каверзных расспросов не надо: ведь свидетельство того, что Василиса не может о нем не вспоминать, сидит сейчас перед ним и ведет с ним беседу. Как в зеркало он смотрит в лицо сего молодого полковника и видит себя в его летах. Так вот что заставило его по приезде в армию сразу задержать на сем артиллеристе взгляд – очевидное сходство с самим собой! Впрочем, не мешало бы все же полностью удостовериться в своей догадке.
– Стало быть, живете вы сейчас под Калугой, – подытожил он. – Да, места красивые, но с Севастополем все же не сравнятся: там одно море чего стоит!
– Я надеюсь когда-нибудь снова попасть в Тавриду, – откровенничал Филарет, проникавшийся к фельдмаршалу все большим доверием и симпатией. – Хоть я и был еще мальчишкой, когда мы уехали оттуда, но родные края забыть не могу.
– Вы наверняка там рано или поздно побываете опять, – заверил его Кутузов. – В Тавриде и вокруг нее, в бывших владениях Оттоманской Порты частенько бывает неспокойно. Я там свое уже отвоевал, – улыбнулся он, – а вам еще предстоит. Вы-то в отставку не собираетесь, я надеюсь?
– Как можно, ваше высокопревосходительство!
Кутузов поощрительно кивнул:
– Да, ваши годы – лучшие для того, чтобы создать себе имя. Кстати, а лет-то вам сколько?
– Тридцать четыре исполнилось.
«Да, совпадает».
– Хороший возраст! – заставил себя заговорить Кутузов, у которого сей ответ, хоть фельдмаршал и был к нему готов, не мог не всколыхнуть душу. – Для человека военного – самый лучший. И сил – море, и опыта уж набралось. Если еще и чутьем обладать, то такому полководцу и вовсе цены нет.
Он пристально посмотрел на Филарета:
– Приходилось вам, господин полковник, когда-нибудь предугадывать события?
– Доселе в том не было нужды, – растерянно ответил полковник.
– А давайте-ка проверим, способны вы на это, или нет! – с виду шутливо предложил Кутузов. – Как считаете: разобьем мы француза к вашим именинам?
Тут он к досаде своей осознал, что Василиса, наверняка, назвала сына в честь собственного отца, а не по святцам[95]. А потому именины полковника Благово могут отстоять довольно далеко от дня его рожденья, который и был настоящим предметом вопроса. Но тут Филарет сам невольно пришел ему на помощь:
– К именинам – навряд ли; они у меня – первого декабря. А вот к дню рожденья уже должны.
– И когда же вы родились?
– В апреле. Первого числа.
«Все совпадает. В точности».
В следующее мгновение, безумное, непередаваемое мгновение, в коем сплелись и гордость, и горечь, и трепет, и торжество, Кутузов едва удержался от того, чтобы не раскрыть Филарету правду. Сказать ему все, как есть, и будь что будет! Кто его знает, осудит или, напротив, возрадуется? Как бы там ни было, пусть знает! Ведь невозможно удержать в себе такое, каким бы дипломатом и стратегом ты ни был!
Слова так и горели у него на языке, и единственное, что остановило Михайлу Ларионовича – это мысль о Василисе. Нет, ее он не имеет права чернить в глазах собственного сына.
– Вот ведь старые раны, – проговорил Кутузов, наконец. – Вроде бы, и жив после них остался, а вот замру иной раз, как неживой.
Филарет смотрел на него с тревогой и участием.
– Верно, пора мне сегодня на покой, – тяжелым голосом сказал Кутузов, и Филарет тут же поднялся. – Нет, погодите, господин полковник, я имею сказать вам кое что еще …
Он медлил, совершенно не представляя себе, что скажет в следующий миг.
