Адъютанты осторожно заглядывали в его комнату и, видя фельдмаршала с глазами, закрытыми, как во сне, безмолвно закрывали за собою двери. А Кутузов все надеялся, что рано или поздно двери откроются для того, чтобы впустить к нему Василису и оставить их наедине. Он не сомневался, что пойти на такое, вполне в ее духе и в ее силах. А как свидятся… Хоть бы душа его в тот миг и разлучалась с телом, молитвами любящей женщины он вернется к жизни.
Но Василиса все не появлялась, оставляя его изнемогать от жара, слабости и кашля. Доколе же ему быть прикованным к постели?! Ведь армия уходит на запад без него! Неужто и в Париж без него войдут, и победителем в этой кампании Александра объявят?! «Нет, не бывать тому! – вдруг твердо подумал он. – Господь не допустит такой несправедливости! В этой войне победитель я, а не царь, о том и нынче всем ведомо».
Он позволил себе насладиться мысленной картиной того, как после молебна в Казанском соборе, предшествовавшем его отъезду к войскам, люди со слезами надежды стремились коснуться его мундира, называли «отцом» и «спасителем», умоляли защитить их. А те два протопопа, что почтительно вели его под руки через толпу, почитали себя счастливейшими из смертных. Сие воспоминание на время укрепило его дух, но быстро померкло. А на смену ему пришло другое, выжимающее из сердца невероятную тоску: ночь, горница в татарской деревушке, где он пришел в сознание после долгого беспамятства, и светлое от любви лицо Василисы, встречающее его на пороге жизни. Кутузов приподнял руку, желая прикоснуться к ее щеке и провести ладонью по волосам, но осознал, что он один в комнате.
Тогда он поднял колокольчик, подзывая к себе адъютанта. Несколько минут спустя Кутузов уже диктовал приказ, последний свой приказ в этой кампании, о присвоении чина генерал-майора полковнику артиллерии Филарету Ивановичу Благово. «Пусть порадуется!» – подумал он о Василисе, заканчивая диктовку.
Когда минуло более недели с начала его недуга, а улучшения, хотя бы незначительного все не наступало, Кутузов по лицу врача понял, что дела его плохи. Однако разум отказывался верить в скорую смерть. Тем более что Михайла Ларионович твердо знал, кто мог бы спасти его – та, что делала это уже не единожды. Одно ее прикосновение, полное искреннего чувства, заставило бы его воспрянуть. О, да, он окружен всеобщим восхищением и уважением, но разве они целительны для души? Из мертвых воскрешают любовь и вера.
Шла уже середина апреля, и промозглая сырость, уложившая фельдмаршала в постель, сменилась празднично ярким небом и пробуждающимися к жизни почками на деревьях. Из окна той комнаты на втором этаже, где он лежал последние десять дней, было видно, как мир охватывает весна. Но великий праздник Пасхи миновал, едва замеченный больным, и ночь ликующих песнопений прошла для него в забытье.
Жар Кутузова усугубился до крайности, и врач неотлучно находился при его постели. А в один из дней на Светлой седмице в комнате его собрались и все офицеры одновременно. Они подавленно молчали, лишь изредка шепотом переговариваясь друг с другом. По долетавшим до него обрывкам фраз Михайла Ларионович понял, что о его ухудшившемся состоянии известили государя, который должен вот-вот прибыть к умирающему.
Ему становилось все труднее думать и осознавать происходящее. В изнеможении он закрыл глаза и вдруг увидел дочерна загорелую девушку в белой рубахе с оторванными рукавами. Она выходила к нему навстречу из-за стройной колонны эллинского капища, на фоне ослепительно яркого неба, и улыбка ее была такой счастливой, что на мгновение у него от тоски остановилось сердце.
– Ваше высокопревосходительство! Ваше высокопревосходительство! – ворвался к нему откуда-то, из другого мира тревожный и умоляющий голос. – Может, изволите чего?
– Ее, – сделав над собой усилие, внятно выговорил Кутузов.
И вновь устремившись душою в те пределы, где он был некогда молод и счастлив, фельдмаршал слышал недоуменно-горестные голоса своих сподвижников:
– Жену к себе требует – как же быть-то? Буде и пошлем курьера за Екатериной Ильиничной, не успеет в живых его застать.
С легкой полуулыбкой прислушивался Кутузов к их удаляющимся голосам. Ведь
