Зайдя в палату, я тихо прошла к своей кровати. Нет, с этого момента это была не палата – это была камера. Камера, где приговорённый к смерти должен провести последнюю ночь. Наталья Сергеевна не имела морального права отправить меня сюда. Нельзя сажать в одну камеру приговорённого к смертной казни и узников, которые завтра увидят солнце, свет, улыбки родных… Нельзя сажать вместе обречённых и тех, кому завтра будет дарована свобода, жизнь… Я где-то читала, что в одной из скандинавских стран ещё не совершивших преступление, но уже склонных к этому молодых людей сажают на несколько дней в камеру с преступниками. Окунувшись в мир лишений, боли, оторванные от близких и любимых, они совершенно по– другому начинают ценить жизнь и свободу. Со мной же сделали всё наоборот. Меня, уже готовую к совершению чего-то ужасного, практически преступницу, посадили к совершенно невинным людям, желающим подарить жизнь своим детям. Что готовлю подарить своему ребёнку завтра я?
Девчонки тихо лежали на своих кроватях. Наташка, поглаживая живот, растянула в улыбке свои опухшие от беременности губы и приговаривала: «Ух ты, пинается. Точно футболист родится!» Настя как всегда точила, как хомяк, яблоко, рассуждая, словно сама с собой, говорила: «Кушай витаминчики, бабушка привезла, свои, ранний сорт, безо всякой химии, с дачи…»
Мне казалось, что они всё это делают специально. Своими словами, поведением, округленными животами под халатами. Всем своим видом они были мне упрёком…
Отказавшись от ужина, я отвернулась к стене, не желая и не имея ни физических, ни моральных сил разговаривать и видеть всё это.
Ночью, несколько раз просыпаясь в тревоге, я открывала глаза, прислушиваясь к тишине, и снова проваливалась в сон.
Мне снилось, как будто я в суде. Длинный, узкий, словно больничный, коридор, высокие распашные двери… Я иду по нему, открывая одну дверь за другой. Пустые залы. Никого. Толкнув очередную дверь, я где-то там, в глубине зала, увидела человека. Он поднял голову, жестом приглашая приблизиться. Медленно шагая, словно боясь оступиться, я подошла ближе. Пригляделась к нему. «Наверное, это и есть мой судья», – мелькало в голове. Я стояла перед уставшим, немного сутулым, совсем седым стариком. То ли мантия, то ли старое рубище покрывало его худое тело. Нет, он не был страшен или отвратителен. Просто седой, с покатыми опущенными плечами, старик. Медленно, как-то по-житейски просто, как мне показалось, совершенно без эмоций, подняв на меня свои глаза, он спросил: «Ну, что там у тебя?» В его взгляде читался немой вопрос, ответ на который он давно знал. Но на то он и судья, чтобы выслушивать все мнения, аргументы, доводы… Положив локти на стол и накрыв одной ладонью другую, он как бы говорил: «Слушаю. Говори».
Справа и чуть за ним я увидела весы правосудия. А может, это были просто старые торговые весы с медными, видевшими немало жизней и судеб чашами?
На одну чашу я положила что-то наподобие маленького не то узелка, не то свёртка… Возможно, это было одеяльце, в которое пеленают детей… Я не была уверена, был ли там ребёнок. Я не видела его, только слышала… Слышала его тихое сопение.
Старик поднял глаза, развёл сложенные ладони, как бы вопрошая: «Что дальше? Я жду. У тебя всё?»
Я, немного запинаясь от волнения, неуверенным голосом стала что-то говорить, одновременно кладя на другую чашу весов нечто. Это «нечто» не имело определённой формы, веса и размера. Но с каждым разом, чаша весов опускалась всё ниже и ниже. Старик как бы даже поощрительно подбадривал меня.
– Тааак, хорошо. Ещё что?
– Не хочу воспитывать сына одна, не хочу, чтобы он рос без отца, – произнесла я очередной аргумент, положив его на чашу весов.
Видимо, это был не самый весомый аргумент, потому что чаша, чуть вздрогнув, осталась почти на месте, а старик-судья даже как будто отмахнулся, не принимая этот довод всерьёз.
– У меня ещё будет семья, будет ребёнок. И у него будет любящий отец, а не тот, что отказался от него.
Старик посмотрел на меня с немым укором в глазах, в которых я прочитала: «Но ведь и ты отказываешься от ребёнка».
– С детскими садами сейчас проблема, – перечисляла я, – однокомнатная квартира. Хочу посмотреть мир. Кому я буду нужна с ребёнком? – сыпала я аргументы на весы, которые оставались почти неподвижны.
Старик, глубоко вздохнув, посмотрел на меня. Он понимал, что мои аргументы иссякли.
Медленно взяв в руку чашу, он ссыпал в свою морщинистую, всю испещрённую линиями ладонь всё, что на ней было. По выражению его лица я поняла – он на моей стороне. Не осуждает, не упрекает, а даже понимает. Разжав ладонь, он внимательно разглядывал всё, что в ней оказалось, как бы одобрительно покачивая головой, и ещё раз, но уже без весов, прикидывая на своей ладони, на что тянут мои аргументы.
Я, затаив дыхание, ждала вердикт. Вот сейчас он возьмёт в руку свой молоточек, ударит им по столу и произнесёт: «Оправдана».
В этом момент его ладонь закрылась – между пальцами посыпался песок. Или пыль? Тлен. Это всё, что осталось от моих, как мне казалось, весомых аргументов, причин, доводов…
