На Афоне есть каменный барельеф Х века с изображением на нем павлина и надписью «Память о смерти полезна для жизни», память об ушедших держит нравственный стержень. Не о том ли пел В. Высоцкий: «Наши мертвые нас не оставят в беде, наши павшие – как часовые…» Над монахом не властен извечный страх человека перед смертью. Ступивший на трудную, но спасительную иноческую стезю, он зрит и чувствует ее ежедневно, ставя в ряд обычных жизненных явлений. Более того: радуется ей, как восходу солнца, пению птиц, плеску волны, глотку воды, колокольному звону. «Слава Богу, что я живу, слава Богу, что умру», – молятся афонские монахи. Радости при жизни лишь ничтожная частичка, малая толика той благодати, которая ждет их в потустороннем мире под райскими кущами. Звучит утешительно: какие бы ни были невзгоды в этой жизни, человеку стоит знать, что есть и другая форма существования. Пусть и философски заумное утверждение, по-буддистски реинкарнационное, но по-человечески успокаивает в трудные минуты.
Отношение иноков к явлению, даже к названию которого мы боимся подступиться, передают вдохновенные слова старца Тихона Пелиха: «Можно сказать, что сокрытый в могиле прах дороже всех сокровищ! Что значат золото, серебро, блестящие каменья? Все это бездушная земля. А прах, лежащий в могиле, – чудный, таинственный, священный! Для этого праха мир сотворен, для этого праха Сын Божий страдал, умер и воскрес! Для этого праха приготовлен рай небесный, устроено Царствие Божие! Этот прах в самой смерти – бессмертен, потому что он таинственно соединен с Богом».
Сокровища монастырской усыпальницы лежат строгими рядами, как воинство в ожидании дня всеобщего воскресения. На каждом черепе – крест, имя и дата смерти, как дата рождения в вечность. А при входе, слева от двери стоит что-то вроде кушетки с перильцами по бокам. После двух щелчков обычными шпингалетами, что в ходу еще в старых жилых домах, боковая загородка легко откидывается. Это афонский гроб, в котором усопший провожается в последний путь до могилы. Хоронят же труп, обернув его в мантию, глубоко не закапывают, потому что через три года надо могилу открывать для ответа на главный вопрос: приняла ли земля тело, а Бог душу, или нужны еще усиленные молитвы об усопшем.
Для монахов пустые глазницы черепов наполнены этой сладкой небесной благостью, и от мощей святых исходит дивный обнадеживающий свет, который указывает единственно верную тропу. Переступая порог усыпальницы, монах как будто примеряется к существованию в другой ипостаси, заносит ногу над священной чертой, за которой нет ни жизни, ни смерти, ни греха, ни спасения. А есть лишь вечный благовест, вечное ангельское парение…
Как написано на стене перед костницей:
Продолжил его современный поэт, но все равно речь у обоих – о бренности мирской мишуры.
