Забрав статуэтку, Демид почувствовался себя довольно странно. Как будто в нем открылась жажда неясного и сокрытого, если не сказать кошмарного. Яйцо ощущалось скользким и живым, словно его покрывали десятки крошечных, извивающихся змеек. Изнемогая от отвращения, Демид передал статуэтку Исаченко. Глаза капитана задумчиво сузились, когда он ее взял.
Демид тряхнул головой, запоминая странное ощущение, и пролаял:
– Кто сегодня на палубе? Не стойте столбами и соберите эту лужу в какое-нибудь ведро, пока она окончательно не испарилась! И пусть ведро будет с плотной крышкой! Черт возьми, что за ленивцы! Вы бы еще срать здесь сели!
Началась привычная суета.
6.
Корсин внимательно смотрел на свою правую ладонь и улыбался. Всё было хорошо, а вскорости будет еще лучше. Хоть содеянное на корме и привлекло к нему лишнее внимание, день выдался поистине великолепный.
После беседы с судовыми офицерами и осмотра Зиновьевым (противный старикашка вколол ему что-то) Корсин немного вздремнул. Потом честно отработал остатки смены, поужинал и вернулся к себе. Экипаж сторонился его, как прокаженного. Но что взять с дураков, у которых в голове один песок, а не волны?
Вечером, когда на «Святом Гийоме» зажглись судовые огни, Корсин покинул свою каюту. Он делил ее с тремя мотористами, но не делил с ними того, что прятал под матрасом. Сейчас в руке оператора донного робота лежал нож – достаточно острый и злой, чтобы передать привет чьим-нибудь детишкам.
Время близилось к девяти, все работы давно остановились. Большая часть экипажа наверняка набилась в кают-компанию, накачиваясь легким пивом. Корсина переполняла уверенность, что он угадал и тему сегодняшних посиделок: «Корсин-мудак и его визгливая ария отдавленных яиц». Возможно, кто-то даже нарисовал плакатик, оповещающий о теме вечера.
Корсин наконец покинул туалетную кабинку. Он перемещался по судну от одного туалета до другого, точно крыса, бегущая по трубам. На второй палубе с любовью посмотрел на волны. Темное и громадное, будто живая капля, море ждало, когда он полностью изменится.
У двери капитанского кабинета копошился Василь. Он напоминал человека, который позабыл, что сон давно закончился и пора вставать. Примерно раз в пять секунд парень дергал дверную ручку и ковырял ногтем замок.
– Никого нет дома, малец, – сказал Корсин.
Глаза Василя распахнулись. Куда шире, чем следовало для страха. А вот для страха и стыда – в самый раз.
– Я просто хотел посмотреть на ту вещицу. Ну, которая со дна.
– Нет-нет, малец, не прикидывайся. Ты хотел вломиться в кабинет и спереть то, что тебе совсем не полагается.
– Это не так. Зачем вы придумываете?
Пожав плечами, Корсин подошел ближе:
– Так или не так, но ты пойман с поличным, малец. И только добрый дядя Корсин Вебер может решить твою судьбу. Как Цезарь в Колизее.
Василь отступил. В его глазах промелькнуло нечто похожее на упрямство.
– Тебе никто не поверит, Корсин. Только не после того, что ты отчебучил на корме.
– Да ну! – Изобразив удивление, Корсин засунул пальцы в рукав почищенной и просушенной толстовки. Вынул оттуда нож, держа его за краешек. Никакого агрессивного хвата. – А вот мне кажется, что поверят. Ведь у тебя нож.
Лицо Василя залила синеватая бледность.
– Попробуешь очернить меня, – произнес Корсин, – и я расскажу, как ты ковырялся в двери, словно у себя в носу, а потом приду к тебе ночью и настрогаю из тебя посылок для любимой матушки. Усек?
– Да, усек, – прошептал Василь.
– Ну так беги и сиди тихо, будто обмочившаяся мышка.
Василь развернулся, но не побежал, а поплелся. Шагал так, словно его только что вынули из морозилки. Корсин был уверен, что парень ничего не расскажет. Лик Йиг-Хоттурага уже завладел мыслями и телом Василя, хотя тот и не осознавал этого.
Корсин наклонился к дверной ручке и поддел кончиком ножа облицовочную панель. Та легко скользнула вбок. Затем Корсин отжал ригель замка. Этот небольшой трюк он заготовил как раз на такой случай.
К облегчению Корсина, капитан оставил статуэтку на столе, а не запер в сейфе. Вероятно, изучал ее, вертел в руках, позволяя разуму узреть
Внутри Корсин случайно опрокинул стул и настороженно застыл. Какое-то время прислушивался к тому, что происходит в коридоре, готовый пустить в ход нож.
Ничего.
Видимо, Василь не только убрался к себе в конуру, но и прихватил с собой все тревожные шорохи.
Облизав губы, Корсин коснулся гладкой, отполированной волнами поверхности статуэтки. Ноги задрожали, словно осязаемые изгибы завели пружинки в его теле.
– Йиг-Хоттураг! – Корсин поднял статуэтку над головой. Глаза блестели от слез. – Славься великий Йиг-Хоттураг, правитель Кан-Хуга и Даритель Вод, Посланник Гоз-Хег’рьи!