Кузнец сидел на лавке возле своей мастерской, набросив на плечи шерстяной плащ, и ковырял металлическим прутом в жирной земле. При входе в кузницу виднелась покосившаяся деревянная фигура Мадонны с младенцем на руках, любовно покрытая яркими красками — лицо светилось бледно-розовым, плащ — синевой, младенец — снежной белизной. Мадонна приветливо улыбалась гостям кукольным лицом и неотрывно наблюдала за ними чёрными крапинками глаз.
— Почему не слушаешь священника, дружище?! — крикнул ему Ван Хель. — Славно у него язык подвешен. Народ уже горит желанием громить неверных.
— У каждого своя стезя, — откликнулся кузнец, говоря медленно, словно взвешивая каждое слово. — Моё место здесь. Надо оружие выковать — сделаю. Надо лошадь подковать — сделаю. Ключ или замок придумать с хитринкой — тоже могу. А кровь пусть другие льют, коли им охота.
— А как же отпущение грехов? Церковь большие обещания даёт.
— Что мне на роду написано, того не избежать, и церковь тут ни при чём. А грехи — отпущены они или нет — никуда от нас не денутся. Отпущенные грехи всё равно грехами остаются. Перед Богом отвечать будем, а не перед Церковью.
— Весело рассуждаешь.
— Жизнь весёлая, — широко оскалился кузнец.
— Колесо посмотришь?
— Чего же не взглянуть. — Кузнец поднялся, и шерстяной плащ мягко соскользнул с него, открыв круглые обнажённые плечи.
— А переночевать тут есть где?
— У меня и заночуйте, сударь, если не брезгуете. — Он указал сильной рукой на приземистый домишко, приютившийся возле кузницы и обнесённый аккуратным деревянным забором
— С удовольствием. — Ван Хель обернулся к Шарлю: — Спрыгивай с телеги, Толстяк. Отдыхать пора.
— Хвала Господу, — забормотал радостно Шарль и, тяжело перевалившись через борт повозки, плюхнулся обеими ногами в глубокую вязкую лужу, и если бы его кожаные боты не были туго перетянуты сверху толстыми ремнями, он наверняка зачерпнул бы изрядную порцию грязи.
— Сколько же нам ещё до владений графа? — спросил Шарль, когда седьмой день их путешествия подходил к концу.
— Ты утверждал, что нам ехать пять дней.
— Мне так говорили…
— Доберёмся до какого-нибудь хутора и там спросим.
— Мы сегодня весь день никого не видели. А эта дорога ведёт неизвестно куда. Мы заблудились!
Было холодно и ветрено. Кое-где в лесу и на дороге виднелись белые пятна снега.
— Я продрог насквозь, — пожаловался Шарль.
— Хорошо, что похолодало. Дорога застыла, грязи нет совсем, — сказал Хель.
— «Хорошо, что похолодало», — передразнил Шарль. — Не понимаю, как ты умеешь обходиться без плаща.
Телега загромыхала, переваливаясь на закостеневших комьях земли.
— Как бы наше колесо опять не разболталось, — заволновался Толстяк.
— Если бы не твоё жирное пузо, колёса выдержали бы и не такую дорогу, — оглядывая темневший вокруг лес, ответил Ван Хель.
— А не перекусить ли нам? — предложил Толстый Шарль.
— Ты способен думать о чём-нибудь, кроме своего брюха?
— Думать можно о чём угодно, но моё брюхо всё время напоминает о себе настойчивым урчанием…
— Чёрт с тобой.
Ван Хель остановил мула и спрыгнул на землю. Расправив плечи, он постоял несколько мгновений, прислушиваясь.
— Что такое? — Шарль вскинул брови.
— Какой-то шум в лесу.
— Далеко ли?
— Далеко, — ответил Хель, продолжая вслушиваться. — Не пойму.
— Мало ли что там… Олени дерутся… Эх, сейчас бы свежей оленины!
Ван Хель кивнул и стал собирать хворост, бросив через плечо:
— Может, ты соизволишь спуститься на эту грешную землю, Толстяк, и поможешь мне развести огонь?
Шарль шумно завздыхал и тяжело спрыгнул с повозки.
— Не жалеешь ты меня, Хель. Требуешь от меня чего-то и требуешь, а у меня такое слабое здоровье.
— Брюхо твоё надрывает тебе здоровье…
Тут Ван Хель, прижав к груди подобранные ветви, опять прислушался. Беспокоивший его шум стал громче. Хель бросил хворост и вперил взор в лесную чащу. Звуки становились ближе и громче с каждой секундой. Постояв несколько мгновений неподвижно, Ван Хель вдруг круто развернулся и закричал:
— Шарль! Быстро в повозку!
— Что?
— Лезь в повозку! — повторилась команда.
— Зачем? То слазь, то залезь!
— Прячься! Вепрь!
По характеру стремительно нараставшего шума Хель безошибочно определил, что сквозь лесную чащу мчался огромный кабан. Его кто-то гнал. Возможно, шла охота, и затравленный зверь нёсся сквозь заросли напролом. Где-то далеко раздавались людские голоса, гулко расплывавшиеся над лесом.
