– Вот именно. – Ольтик взвесил клинок, пробуя его идеальный баланс. – Как только меч попал ей в лапы, она не выпускала его достаточно долго, чтобы успеть провернуть свой план. Если мне суждено было проиграть, то уж лучше проиграть ей. – Он пожал плечами. – Даэринт отнесся к этому менее философски.
– Он предлагал мне взять меч себе, – сказал Теревант, – вместо того чтобы тебе его отдать. Как-то оно совсем… дико.
– Забрать меч? Приковать меня к Гвердону? – Ольтик расхохотался. – На что только не сподвигнет безрассудство, даже такого, как он, – подтвердил Ольтик. – Он что, надумал, будто новый посол захочет от него наконец-то избавиться? Ах да, кстати, – я ухожу, – сказал он в ответ на недоуменный взгляд Тереванта. Ольтик ухмыльнулся. – Собираюсь поехать домой и быть Эревешичем. Возглавить войска нашего Дома, как следовало уже несколько месяцев назад. Сам понимаешь, война.
Ольтик пружинисто вскочил, словно сбросил неподъемную ношу. Похлопал Тереванта по плечу:
– Завязываю с политикой, завязываю с дипломатией, завязываю с нашептываниями Даэринта – что мне говорить и чью задницу подлизать. Посылаю нахер весь этот город Гвердон, катись он к демонам. – Он глубоко вдохнул. – Ладно. Один последний прием – с гильдией алхимиков надо расставаться по-доброму. Каждый бокал шерри стоит тысячи обойм для винтовок, или как там говорят. Иди, подыщи пивнушку, а я, как закончу, присоединюсь.
Напевая, старший Эревешич вышел вон.
Теревант минуту оторопело таращился. Когда ему отказало Бюро, когда развалилось будущее, он сбежал и год прятался в дальних колониях. Когда у брата увели из-под носа Корону –
Может быть, Ольтик прав. К черту этот Гвердон. За это он и выпьет.
Снаружи ярмарка сворачивалась. Купцы и лоточники уносили товары: телеги и фургоны внезапно заполонили все проезды, ранее полные гульбой – нераспроданные остатки и разобранные прилавки поволокут обратно в город и свалят на каком-нибудь складе до следующего года. Чиновники из хайитянского посольства рывками подтаскивали тяжелые короба к ожидавшим их фургонам. И остервенело поглядывали на проходящего рядом Тереванта, несомненно, ревнуя – как же, он идет прохлаждаться, а у них еще море спиноломной работы. Громадный выставочный зал алхимиков уже частично ободрали до металлического каркаса. Подобно трупу некоего титана, его плоть расползлась, обнажая скелет. От разборки ярмарки веяло апокалипсисом. Виной тому или эти рыщущие среди руин мародеры, или тоскливая пустота после минувшего веселья.
Теревант встряхнулся. Это просто последний вечер народного праздника, а не роковое предвестье. Не все на свете требуется окроплять росой поэтических смыслов. Инструктора в военной академии в отчаянии заламывали над ним руки. Они показывали картинку местности – и его влекли очертания елей на холме, острые верхушки, как сомкнутые ряды копьеносцев. Он видел домик на переднем плане, маленький островок света и смеха посреди мрачного пейзажа. Он читал имя художницы и смутно припоминал, какой школе она принадлежала.
И, разумеется, полностью проваливал ожидания наставников. От него хотели, чтобы он увидел стратегически важный мост; близкий горный отрог, где толковый командир развернул бы алхимические пушки с ракетами; густую чащу, где следовало расположить живые силы; узкую горловину, куда надо поставить неусыпных – несгибаемых и неумирающих. Ему опять удалось спихнуть все это на Ольтика. Теревант равнодушно подумал о своем будущем. Здешние загадки без ответа никуда не делись – о смерти Ванта и о божьих бомбах, но сейчас они уступили очередность другому, самому насущному вопросу.
Где-нибудь тут, посреди послепраздничного запустенья, открыт ли хоть какой-то кабак?
Он набрел на пивную, где прежде сидел, но она закрыта. Обошел палатку, вдруг кто-нибудь из персонала тишком допивает сзади последнюю кегу. Никого.
В отдалении он услышал музыку и двинулся на ее зов. Впереди открылся костер, вокруг огня располагались и мужчины и женщины. «Наемники, – догадался он, – некоторые в броне, некоторые в шрамах, все нацеленно пьют, стараются влить в себя столько бодрости, сколько этим летним вечером в них поместится».
Его встретила женщина, с парой стаканов в руках. На ней надеты куски искусно выполненного, старомодного доспеха: наручи, поножи и крепкий стальной воротник. В таком облачении заказано идти в бой. Должно быть, она переговорщица роты – при полном параде, чтобы впечатлить нанимателей.
– Коли Корона Хайта желает с нами договориться, вы опоздали, друг, – сказала она, передавая ему питье.
– Нет, я просто ищу собутыльников.
– Тогда вы нашли себе целый отряд. – Она подняла кубок. – Отряд из Восьми.
С ней праздновало не меньше двух дюжин воинов. Кое-кто подхватил ее тост за Отряд из Восьми.
– Присоединяйтесь, – сказала она. – Мы только что подписались за Лирикс, вот и отмечаем.
